Постоял секунду, подумал. Потом взял солдата одной рукой за ремень, поднял, как баба поднимает корзину с мокрым бельём, и потащил к склону. А солдат, болтаясь в воздухе, не выпускал свой хобот, и пулемёт катился за ними на маленьких колёсиках, подпрыгивая на кочках. Так они и въехали в крапиву: фельдфебель тащил пулемётчика, пулемётчик тащил пулемёт.
В окоп их втянули через бруствер, всех разом, вместе с крапивой.
— Что он тебе сказал? — спросил Гордеев.
Кержаков подумал, как бы передать поточнее.
— Сказали: руки убери от неё, — доложил он. — Я убрал. А про них самих разговору не было.
Солдат его не слушал. Он стоял на коленях возле пулемёта и гладил ладонью зелёный рифлёный кожух, быстро, мелко, как гладят по спине испуганную лошадь, и бормотал по-татарски, а потом по-русски:
— Ничего, ничего… Ничего, Гульнара. Всё, всё. Пришли…
У него были чёрные жёсткие усы, круглая стриженая голова и широкое скуластое лицо, на котором пыль размазалась полосами. На погоне ефрейторская лычка. Лет двадцать пять.
— Кто такая Гульнара? — спросил Гордеев.
Солдат поднял голову и посмотрел на подпоручика с жалостью. Так посмотрел бы мулла, если б у него посреди мечети спросили, кто такой Аллах.
— Она, ваше благородие, — сказал он и кивнул на пулемёт. — Ефрейтор Сафин, пулемётная команда. Габдулла.
— Где расчёт?
Сафин посмотрел на бугорок в поле. Ничего не сказал. Гордеев тоже больше не спрашивал.
Пулемёт этот он знал. Знал получше ветлугинской шашки с револьвером, да и всего здешнего. «Максим» образца десятого года на станке Соколова: тот же самый, что потом пройдёт Гражданскую, финскую и всю Отечественную. В школьном военном кабинете стоял такой же, списанный, и военрук, хромой фронтовик, гонял их, пацанов, разбирать и собирать его на время, пока не начнёт получаться с закрытыми глазами. И всё приговаривал, что пулемёт — он как жена: любит ласку, чистоту и смазку, а чужих рук не любит. Пацаны ржали. Сколько лет прошло, а руки помнили.
Он присел рядом и привычно провёл пальцами по кожуху. Пальцы стали мокрыми.
— Пробит, — сказал он.
— Ранена, — поправил Сафин с упрёком.
Шрапнельная пуля сделала в кожухе аккуратную круглую дырку, и из неё тонкой струйкой сочилась вода. Без воды в кожухе ствол через пару лент раскалится, и тогда хоть плачь.
— Кержаков. Нож. Выстругайте мне чопик, вот такой. — Гордеев показал пальцами. — Из любой сухой деревяшки. Всем отдать фляги.
Кержаков вытащил из-за голенища нож и принялся за черенок брошенной немецкой лопаты. Фляги пошли по рукам. Последним, после долгой паузы, свою флягу протянул Прохор, который опять оказался рядом, как всегда, когда его не звали.
— Это ж барину, — сказал он горько. — Что от утренней осталось.
— Барин потом, — сказал Гордеев. — Сейчас она.
Сафин посмотрел на него быстро и внимательно, совсем по-другому, чем минуту назад. Потом принял флягу у Прохора и залил в кожух так бережно, как поят больного с ложки.
Теперь надо было решить, куда её ставить. В окопе было нельзя: окоп немцы копали против поля, ветряк смотрел ему в торец, и любой пулемёт здесь был бы виден с ветряка как на тарелке. Гордеев пошёл по траншее влево, туда, где лежал Митрохин, и за поворотом нашёл то, на что надеялся.
Немцы были хорошие солдаты. Левый край своего окопа они загнули назад, коротким отростком в двадцать шагов, чтобы прикрыть себе фланг. И обложили его мешками с песком. Отросток смотрел ровно туда, куда было нужно: в сторону хутора, на ветряк, только чуть наискосок.
— Сами нам вырыли, — сказал Гордеев. — Сюда. Ставь.
Кержаков взялся за станок с одной стороны, Сафин с другой. Сафин зло на него покосился, но промолчал: одному было не поднять. Пулемёт поставили на мешки, Сафин заправил ленту, лёг и обхватил рукоятки обеими руками. Гордеев лёг рядом с биноклем.
— Слуховое окно, — сказал он. — Видишь? Прицел три. Короткими.
— Вижу, — сказал Сафин. Потом добавил ещё пару слов, тихо и не Гордееву.
Первая очередь легла низко: на белой стене под окном вспухли серые облачка штукатурки. Сафин чуть шевельнул рукоятками. Вторая очередь ушла точно в чёрный квадрат окна, и из него полетела щепа. Третья. Четвёртая.