Тихоня сидел на дне окопа, привалившись к стенке, и чистил штык пучком травы, медленно и тщательно. Поднял глаза на Гордеева и кивнул. Один раз, коротко. Мол, живой. И ты живой. И ладно.
По окопу справа, пригибаясь, прибежал прапорщик из соседней роты. Очки в проволочной оправе, студенческая бородка, фуражка потеряна, лицо в земле. Два месяца назад такой человек сидел в библиотеке.
— Это вы? — выдохнул он. — Это вы взяли фланг? Мы лежали полчаса под грушей, и вдруг слева тихо… У нас ротный убит. И фельдфебель. И… — Он остановился, перевёл дыхание и вдруг посмотрел на Гордеева совсем иначе, с жадным студенческим интересом. — Послушайте. Это ведь вы кричали «товарищи»? У нас слышно было. Вы… вы социалист?
— Я подпоручик, прапорщик, — сказал Гордеев. — А кричал я «товарищи по оружию». Вам послышалось.
— Их благородие кричали «товарищи», — совершенно неожиданно поправил из-за плеча Кержаков таким тоном, каким поправляют неточность в протоколе. — А «по оружию» не кричали. Не успели.
Гордеев медленно повернул голову и посмотрел на фельдфебеля. Фельдфебель смотрел в ответ честными серыми глазами человека, который в жизни не сказал неправды и начинать не собирается.
Прапорщик вдруг улыбнулся. Улыбка на его чёрном от земли лице вышла белая и неожиданно счастливая.
— Ничего, подпоручик, — сказал он. — Я сам с историко-филологического, московский. Никому не скажу. И — спасибо. За фланг.
Он убежал обратно к своим, пригибаясь. Гордеев посмотрел ему вслед и подумал, что через три года этот мальчик, если доживёт, будет сам орать «товарищи» на митингах, а ещё через год его за это же слово кто-нибудь поставит к стенке — с той стороны или с этой.
Сам он пошёл по окопу влево, туда, где за поворотом траншеи лежал Митрохин.
Митрохин лежал на спине, с рукой на перевязи, и смотрел в небо, приоткрыв рот на полуслове. Про лошадь, наверное, хотел спросить. Гордеев присел рядом и закрыл ему глаза.
Гусева нашли внизу, под склоном, в той самой крапиве: это он покатился вниз с тем сдавленным выдохом. Час назад он рвался из канавы в поле, куда угодно, а упал на подъёме, лицом к немцам, вместе со всеми.
Плакать Гордеев не стал и винить себя тоже. Вина лежала в бумаге, написанной далеко отсюда, в версте стерни, в унтер-офицере с пистолетом и ещё много где. Взвод прошёл по канаве там, где соседняя рота легла в поле под пулемётами. Митрохин и Гусев за взятый фланг — в рапорте это назовут хорошей работой, и в рапорте это будет правдой.
Но вечером он обещал Митрохину стихи. И вечером он их прочтёт. Кому-нибудь.
Кержаков подошёл, снял фуражку и встал над Митрохиным. Голос его загудел тихо и ровно, как гудел полчаса назад в рукопашной, те же самые слова, и они подходили сюда так же хорошо, как туда.
Тут по окопу ударил пулемёт — слева, вдоль, по всей длине траншеи, как по желобу. Пули запели по брустверу, подняли фонтанчики песка, кто-то закричал. Взвод вжался в переднюю стенку, только толку от неё было мало: стенку рыли против поля, а пулемёт бил вдоль.
Гордеев поднял бинокль. Влево и впереди, шагах в трёхстах, стоял на бугре каменный хутор с ветряком. Из слухового окна ветряка мигали быстрые жёлтые вспышки. Место немец выбрал толково: окоп оттуда простреливался насквозь, от края до края, и всё, что взвод только что взял, становилось могилой с удобными стенками.
За спиной, на низком бугорке посреди поля, застучал в ответ наш «максим» из полковой пулемётной команды. Стучал смело, часто, и с ветряка полетели щепки. Толковый расчёт, успел подумать Гордеев.
Тут немецкая батарея за Орлау нащупала бугорок. Три белых облачка шрапнели вспухнули над ним одно за другим, низко и точно, по-немецки аккуратно. Наш «максим» поперхнулся и замолчал. В бинокль Гордеев видел серые фигуры вокруг него. Они не двигались — долго, секунд десять. Потом одна шевельнулась.
Маленький крепкий солдат с чёрными усами и круглой головой без фуражки поднялся на колени, посмотрел на неподвижных товарищей и медленно, как во сне, взялся за хобот пулемётного станка. Потом лёг на живот и пополз вниз с бугорка, волоча за собой на маленьких колёсиках все четыре пуда железа. В сторону окопа. В сторону Гордеева.
Полз он медленно. Пули с ветряка поднимали пыль вокруг него, а он полз и не переставая шевелил губами. Гордеев видел это в бинокль совсем близко: солдат разговаривал с пулемётом — нежно, терпеливо, уговаривая. С железом так не разговаривают.
Так разговаривают с женщиной.
Глава 8
Ползти ему оставалось шагов двести.
Двести шагов открытой стерни под пулемётом, который бил с ветряка то вдоль окопа, то по полю, и всё никак не мог решить, что ему интереснее. Маленький солдат полз, волоча за собой станок, и каждый раз, когда очередь поворачивала к нему, вжимался в землю и замирал. Потом снова полз.
— Не дотащит, — сказал кто-то рядом.
— Дотащит, — сказал Гордеев, не отрываясь от бинокля. — Кержаков. Возьмите двоих. Вниз, к крапиве, оттуда навстречу. Мне нужен пулемёт. И пулемётчик тоже.
Кержаков кивнул, ткнул пальцем в двоих и перевалился через задний бруствер неторопливо, по-хозяйски, как через собственный плетень.
Гордеев смотрел в бинокль. Три фигуры скатились по песчаному склону и залегли в крапиве. Немецкий пулемёт снова отвернул к окопу и пошёл чесать бруствер, и Кержаков, поймав эту минуту, поднялся во весь свой огромный рост, в несколько шагов оказался возле солдата, нагнулся и взялся за хобот станка.
И тут вышло то, чего Гордеев никак не ждал. Солдат, весь серый от пыли, только что проползший под огнём полверсты, приподнялся на локте и бешено заорал фельдфебелю прямо в бороду. Слов до окопа не долетело. Но Кержаков выпустил хобот, как раскалённый, и выпрямился.