На середине канавы шрапнель лопнула совсем рядом, визгнули пули, вода повсюду закипела фонтанчиками. И кто-то сзади не выдержал. Гордеев обернулся на плеск. Это был Гусев — тот самый запасной, что тогда ночью сел на землю, увидев в фуре отца Ферапонта. Гусев вскочил в полный рост и с белыми глазами лез из канавы — назад, в поле, куда угодно.
Огромная рука взяла его за шиворот и спокойно посадила обратно в воду.
— Сиди, — сказал Кержаков тем голосом, каким бабы отгоняют ребятишек от горячей печки. — Там смерть. А тут пока нет.
Гусев сидел в воде и крупно дрожал. Потом кивнул и пополз дальше.
Тогда же, оглянувшись на колонну, Гордеев заметил, что не видит Клопа. В начале канавы чёрные усики ещё мелькали в ивняке, а теперь их не было нигде.
— Сбёг, — просипел кто-то сзади. — Сукин сын, сбёг…
Разбираться было некогда. Канава кончилась под самым склоном, в зарослях крапивы, и там взвод собрался в мокрый, тяжело дышащий комок. Выше, шагах в ста, тянулся бруствер. Немцы на нём стреляли в поле, в залёгшие цепи, и ни один не смотрел влево и вниз: окоп рыли, чтобы держать поле, а что делается под самым склоном, из него было не разглядеть.
Гордеев ждал, и взвод ждал вместе с ним, сопя в крапиве и глядя ему в затылок. Ждали одного: когда наша артиллерия снова ударит по склону и немцы в окопах прижмут головы.
Над склоном лопнули разрывы — густо, вразнобой, пятый с недолётом, в поле.
Гордеев встал и крикнул то, что кричал всю жизнь, в другой стране и на другой войне. У тела Ветлугина были свои рефлексы, а у его голоса в атаке — свои.
— Товарищи! За мной!
И побежал вверх по склону, не оборачиваясь: за спиной и так топали сапоги и сопели десятки глоток.
Сто шагов. В гору, по сыпучему песку. Немцы заметили их на семидесяти. Беспорядочно захлопали выстрелы, и слева Гордеев услышал тупой стук и сдавленный выдох, и кто-то покатился вниз по склону. Он не обернулся. На сорока шагах заработал пулемёт справа наверху, но его нужно было развернуть с поля на склон, а на это уходили секунды. И этих секунд взводу хватило.
В окоп он влетел первым. Дальше было то, что никто никогда не рассказывает подробно, потому что подробно его никто не помнит. Тесная земляная щель. Серые спины, которые поворачиваются лицами. Лица у них были молодые, удивлённые. Наган трижды дёрнулся в руке. Рядом с рёвом ввалились свои, и окоп сразу набился битком, как трамвай в час пик.
Кержаков дрался так, как делал всё остальное: спокойно и основательно. Штык, приклад, штык. Каждый удар он сопровождал вполголоса словами молитвы, и из всего, что Гордеев видел в тот день, страшнее всего был этот ровный низкий голос, просящий помилования над теми, кого он убивал. Немцы перед ним пятились, потом стали бросать винтовки.
Митрохин добежал до окопа и спрыгнул в него со своей одной рукой и винтовкой. За поворотом траншеи стоял немецкий унтер-офицер с пистолетом. Он выстрелил раньше. Кержаков, оказавшийся рядом через секунду, опоздал на эту секунду.
И вдруг оказалось, что драться больше не с кем. Немцы слева бежали по траншее направо, к деревне. Несколько стояли с поднятыми руками у задней стенки окопа. А в поле, увидев, что левый край немецких окопов затих, снова поднялись серые цепи — рваные, редкие, без всякой красоты. Но поднялись.
В немецком окопе пахло чужим табаком, свежей землёй, кровью и кислой пороховой гарью — так после рукопашной пахнет всякий окоп, и этот запах потом неделю не выветривается из шинели.
Гордеев прислонился к стенке и только сейчас заметил, что тело Ветлугина молчит: ни чёрной сетки перед глазами, ни звона в ушах, хотя крови вокруг было вдесятеро больше, чем тогда в лощине. Обмороки, выходит, кончились вместе с барчуком.
Разбирались с тем, что осталось. Пленных отправили в тыл с двумя легкоранеными. Немецкие патроны к русским винтовкам не подходили, но Гордеев велел собрать и их, и немецкие винтовки к ним. Никто не спросил, зачем.
Прохор появился рядом как из-под земли, с флягой, и сразу принялся осматривать барина с ног до головы, по описи, как приказчик принимает товар, за который потом отвечать перед барыней. На рукаве, где засохло бурое, взгляд его задержался.
— Не ваше? — спросил он.
— Не моё.
— Ну и слава богу. — Прохор сунул ему флягу. — Пейте. Вода. Своя, ещё с утра набрал.
Гордеев выпил. Вода была тёплая и пахла жестью, и вкуснее он ничего не пил с того дня в канаве.
— Клопа не видал?
Прохор оглянулся и поджал губы.
— Видал. Ночью, как полк выступал. Забегал ко мне в обоз, мешок пустой выпросил. Сказал, по нужде понадобится. — Он помолчал. — С мешком.
— С мешком по нужде?
— Так точно. Я ему так и сказал: по нужде, говорю, с лопаткой ходят. А он мне: с лопаткой, дядя Прохор, ходят те, кто оставляет. А кто приносит — тот с мешком. Война, говорит, мало ли что.