Перельман виновато заморгал. Клоп сделал ещё два шага, остановился и добавил громче, в сторону тёмного дома, где спал барон:
— А до ветру, между прочим, тоже выйти было некуда. Так что пусть теперь пан барон угадает, в какую бочку.
Гордеев подумал, что повод откупорить бочки у барона появится через неделю, когда вся Пруссия станет пить за Гинденбурга, и угадывать старику придётся под тосты.
Полк шёл на север в темноте, по просёлкам, положив руки на плечи передним, чтобы не потеряться. Вчерашний мозель выходил с потом. Где-то слева, возле Лахны, с вечера уже дрались, и оттуда везли раненых: скрип телег, стоны в темноте, чей-то тихий мат. Взвод слушал и молчал.
Ханну Гордеев оставил с обозом, при Прохоре и Перельмане. Ханна посмотрела на него так, что Прохор на всякий случай шагнул и встал между ними. Но осталась. В поле проводник — просто ещё одна винтовка, а винтовок у Гордеева хватало.
К рассвету вышли на исходную: низкий песчаный гребень, поросший сосновым молодняком. Рота залегла в песок. Гордеев достал цейсовский бинокль и посмотрел вперёд.
Поле действительно было как бильярдный стол. Верста жёлтой стерни, пара скирд недовезённых снопов, одинокая груша. За полем поднимался пологий склон, на нём темнела неровная линия свежевырытой земли, а за ней — красные крыши Орлау и острая кирха. Немцы сидели выше и видели поле как на ладони.
Приказ был простой. По сигналу полк разворачивается в цепи и идёт на окопы. Под пулемётами, под шрапнелью, через версту стерни. Где-то позади стояла наша артиллерия, и артиллерия должна была помочь. Как именно, в приказе не говорилось.
Гордеев смотрел на поле и молчал. Картинку эту он знал давно, ещё с ящика с песком в академии: верста открытого грунта перед пристрелянным рубежом и приказ, написанный человеком, который эту версту никогда в жизни не увидит. За такой приказ на любых тактических занятиях ставили двойку и выгоняли из аудитории. Здесь за него давали ордена тем, кто после него оставался жив.
Обиднее всего было, что выход здесь был, просто искать его никто не стал. В армии это называлось халтурой. Халтура злила Гордеева, как злит столяра кривая табуретка, за которую кто-то другой уже получил деньги.
Отменить приказ полка подпоручик не мог. Но в приказе полка ничего не говорилось о том, каким именно способом один конкретный взвод должен добраться до немецких окопов.
Он повёл биноклем влево и нашёл то, что искал.
Поле пересекала канава. Неглубокая, осушительная, из тех, что аккуратные прусские хозяева роют между полями, обсаженная редким ивняком. Шла она к немцам наискосок, к левому краю их окопов, туда, где склон поднимался круче и куда сверху, с окопов, было не достать. Мёртвое пространство. Шагов сто мёртвого пространства перед самым бруствером.
Он пополз к Бобрищеву. Капитан лежал за сосной, подложив под локоть полевую сумку, и смотрел на поле с тем же выражением, с каким вчера провожал глазами дым баронской сигары.
— Господин капитан. Разрешите моему взводу идти по канаве. Вон там, слева. Она выводит под самый их фланг.
Бобрищев посмотрел в бинокль. Долго. Потом опустил его и сказал совсем не то, что Гордеев ожидал.
— У нас под Порт-Артуром была такая же канава. Хунхузы по ней ползали красть у нас картошку. А японцы по ней приползли к нам в траншею. А мы стояли и смотрели на поле. — Он помолчал. — Идите, подпоручик. Как хотите. Только дойдите.
На обратном пути Гордеев заполз в свой взвод и в двух словах объяснил: цепью пусть ходят другие, мы идём гуськом по канаве. Ползком. До ив — быстро, дальше — не поднимать головы. У конца канавы ждать моего сигнала. Потом сто шагов вверх, не останавливаться, не ложиться, не стрелять на бегу. В окоп — штыком.
Взвод выслушал. Вопросов не задал. После лощины с драгунами вопросов к подпоручику стало заметно меньше.
Когда он уже лёг на место, рядом подполз Митрохин. Левая рука у него висела на перевязи, в правой была винтовка. В обоз он не пошёл: «Рука левая, ваше благородие, а стреляю я правой».
— Ваше благородие, — шёпотом сказал он. — А про лошадь ещё есть? Ну, про такое?
— Есть, — сказал Гордеев. — Вечером прочту.
Митрохин довольно кивнул и пополз обратно, загребая песок здоровой рукой.
Сзади, с артиллерийских позиций, с треском разодрали небо, как старую простыню на портянки, и над полем с гудением полетели наши снаряды. На немецком склоне вспухли белые облачка шрапнели.
По цепи прокатилось «Встать! Вперёд!», и рота встала и пошла.
Шла она красиво, как на манёврах: две цепи, интервал в три шага, штыки впереди, офицеры с шашками наголо. Над стернёй поднялась серая волна людей и покатилась вперёд, над волной перекатилось «ура», и у Гордеева ещё секунду постояло в глазах это зрелище: полтора столетия назад так ходили в линейные атаки при Фридрихе Великом.
Дальше он не смотрел: он вёл своих влево, в канаву.
В канаве стояла вода по щиколотку, тёплая и тухлая, с ряской. Ивняк сек по лицу. Ползли на локтях и коленях, гуськом, толкая винтовки перед собой. Сперва кто-то ругался, потом ругаться перестали: немцы открыли огонь.
Сначала винтовки — сухая частая дробь со склона, как горох по жестяной крыше. Следом пулемёты: стучали ровно, деловито, как «зингеры» в портновской, и Гордеев по звуку насчитал три. А когда над полем с визгом лопнула первая шрапнель, вниз из белого облачка серой метлой стегнули пули.
Из канавы Гордеев видел поле сквозь ивняк, урывками. Видел, как красивая серая волна дошла до одинокой груши и стала неровной. Как в ней появились дыры. Как люди падали сперва по одному, потом кучками, потом все сразу — и большей частью живые: ложились, вжимались лицами в стерню, и никакие крики офицеров больше не могли их поднять. Офицеры стояли дольше всех, но в конце концов легли и они. Сделать с этим Гордеев ничего не мог и полз дальше.