— Утром, — сказал Гордеев. — Он к вину ещё никогда так близко не был. Пусть порадуется.
Из подвала на это ответили непечатно.
У костров тем временем чествовали Перельмана. История про то, как виленский часовщик с одной бутылкой взял прусскую крепость, за вечер обросла подробностями, о которых сам Перельман не догадывался. В последней версии барона охраняли два полка. Перельману налили полстакана мозеля. После полстакана он стал храбрым, рассказал костру, как изобретёт винтовку, стреляющую из-за угла (Гордеев, точно знавший, что немцы такую и сделают, только лет через тридцать, промолчал), потребовал, чтобы его немедленно вели на немцев, и заснул сидя, не договорив слова «немедленно».
Кержаков, сменившись с поста, пил воду и смотрел на всё это с кроткой печалью пастыря. Пост он сдавал долго и обстоятельно: растолковал сменщику, что под охраной теперь дверь, за дверью вино, а при вине рядовой Клоповский, и рядового тоже не выпускать, поскольку он теперь внутри.
Тут случилось то, чего во взводе не видел никто и никогда: заговорил Тихоня.
Он долго сидел в стороне, поглядывая на Ханну через огонь, а потом встал, подошёл, присел перед ней на корточки и заговорил на своём полесском. Длинно, неторопливо, показывая рукой то на лес, то на её ружьё.
Взвод притих. Тихоню за месяц службы не понимал никто. Ханна послушала, подумала и ответила. Тоже длинно и тоже показывая на лес. Тихоня кивнул и спросил ещё. Ханна коротко кивнула в ответ: дело говоришь.
— Понимают, — потрясённо сказал кто-то у костра. — Ей-богу, понимают друг дружку.
Гордеев догадывался почему. Языки у полещука и мазурки были разные, а хозяйство одно: болото, лес, зверь, ружьё, собака. На такое хозяйство много слов не надо, и общие нашлись. Тихоня спрашивал про собак Кесселя — сколько, каких, как идут по следу, — и показывал ладонью от земли высоту в холке. Ханна отвечала и поправляла его ладонь пальцем: выше.
Поговорив, Тихоня вернулся на своё место, лёг и закрыл глаза. Лицо у него было довольное, как у командированного, который в Ташкенте встретил соседа по подъезду.
До подвала слухи дошли немедленно, и из отдушины ревниво донеслось:
— Пан подпоручик! Он же неправильно переводит! Он же по-ихнему ни слова!
— Он не переводит, Клоповский, — сказал Гордеев в сторону фундамента. — Он разговаривает. Спи.
В подвале обиженно замолчали. Монополия на перевод дала трещину, и это Клоп переживал тяжелее, чем заточение среди баронских бочек.
А Прохор сделал то, чего от него никто не ожидал. Он посмотрел через костёр на Ханну, которая сидела одна и чистила отцовское ружьё, тяжело вздохнул, достал священную банку и протянул ей ложку варенья. Молча и насупившись, как подписывают мир с давним неприятелем на невыгодных условиях.
Ханна попробовала, и в первый раз за весь этот длинный день у неё дрогнул уголок рта — на полвершка от улыбки. Она сказала по-немецки спасибо, и Прохор, который по-немецки не знал ни слова, понял, покраснел и сурово убрал банку.
Заснул он на своём караульном посту посередине, лицом к барину, а Гордеев остался с Ханной по разные стороны огня. Переводчик сидел в подвале.
Он достал свою русскую карту, развернул на колене и показал ей лес между Хохенштейном и Вилленбергом. Ханна наклонилась. Долго смотрела, водила пальцем по дорогам с ятями. Потом фыркнула — коротко и презрительно, как фыркает лесничья дочка на городского охотника в новых сапогах.
— Falsch, — сказала она. — Alles falsch.
Это слово Гордеев тоже знал, да и сам подозревал примерно то же: с такой картой в прусских лесах можно было разве что разжечь костёр. А ему из этих лесов предстояло выходить, и не одному. Ханна — это хорошо. Но Ханну могут убить, а бумагу — разве что потерять.
Нужна немецкая карта. Хорошая, штабная, стотысячная. С каждой тропой и каждой канавой. И взять её можно было только в одном месте: у немецкого офицера. Желательно уже не нуждающегося в ней.
Ханна подняла глаза от карты. Они смотрели друг на друга недолго, секунду или две. Потом она отвернулась к огню, а он к карте. Ничего не случилось. Просто телу Ветлугина было девятнадцать лет, и оно вдруг напомнило об этом так, что подполковник сорока четырёх лет от роду смутился, как на призывной медкомиссии. Посередине, не просыпаясь, сурово всхрапнул Прохор.
Бобрищев пришёл во двор в час ночи, с бумажкой в руке и папиросой в зубах. В бумажку он не смотрел: такие приказы капитан выучил наизусть ещё в Порт-Артуре, и с тех пор в них менялись только названия деревень.
— Приказ, подпоручик. В три часа выступаем. На рассвете корпус атакует немцев у Орлау. Немцы окопались, перед ними поле. Поле, говорят, ровное, как бильярдный стол. Наступаем, как в уставе: цепями, в рост, с музыкой, если осталась.
Он затянулся, посмотрел на спящий взвод, на Ханну с ружьём, на подпоручика с картой. Из-под земли глухо донеслось очередное «пся крев». Капитан прислушался и одобрительно кивнул, как знаток.
— Ну что ж, подпоручик, — сказал он с некоторым даже удовлетворением. — Разве что завтра будем убиты официально.
Глава 7
Клопа выпустили в три часа ночи, перед выступлением.
Перельман долго возился со своим замком при свете фонаря, бормоча, что так хорошо он ещё ничего не закрывал. Наконец решётка отскочила, и из отдушины, как из могилы, восстал Клоп. Восстал он с достоинством, совершенно трезвый и очень суровый, и ни с кем не заговорил. Лишь проходя мимо Перельмана, бросил в сторону:
— Всю ночь, пан Перельман. Всю ночь среди вина. И ни одного штопора.