Решение Гордеев принял ещё на тропе, глядя, как она идёт по ночному лесу. Впереди был Хохенштейн, леса и болота, которых не было на его карте, и старые тропы, которых не было ни на одной карте мира. И один человек, который их знал.
Проводник. В Афгане за хорошего проводника платили как за батарею, и присказка там была простая: без проводника ты турист, с плохим проводником — груз двести. А тут проводник сам шёл за ним и ничего не просил, кроме одного. А это одно Гордееву, в общем-то, было по дороге.
Бобрищев выслушал доклад в кресле у камина, с баронской сигарой. Посмотрел на Ханну, на её ружьё, на отцовскую куртку. Ханна спокойно выдержала этот взгляд и ответила ему таким же.
— Проводником, — повторил капитан. — Девица. Германская подданная. В роте.
— Так точно, господин капитан. Она знает леса до самого Хохенштейна. И болота.
Бобрищев пустил дым в потолок и проследил за ним взглядом.
— Берите, — сказал он. — Пусть хоть кто-нибудь в этой роте знает, куда мы идём.
Искренне возразил только один человек, и чина у него не было никакого.
— Барин! — Прохор поймал его в тёмном коридоре, и шёпот у него был такой, что за дверью столовой притихли. — Девка! В роте! Вы что же делаете? Вы же неженатые!
— Она проводник, Прохор.
— Проводники, барин, с бородой бывают! А эта с косой! И немка! И с ружьём! Вы её глаза видели? Она же вас… она же… — У Прохора не нашлось слова для того, что может сделать с барином такая девка, и он зашёл с другой стороны: — Маменька узнают — помрут. А Наталья Сергеевна?
Кто такая Наталья Сергеевна, Гордеев вспомнил не сразу. Потом вспомнил: «Н. С.» и три точки в сафьяновой тетрадке. Барышня из Орла.
— Наталья Сергеевна в Орле, Прохор. А мы в Пруссии.
Прохор перекрестился. Так сильно барчук не пугал его даже в двенадцать лет, когда грозился перейти в лютеранство, чтобы не поститься. С этой минуты Прохор взял дело в свои руки.
Для Ханны он устроил постель в баронской гостевой на втором этаже, с кружевными наволочками, как положено барышне. Ханна посмотрела на кружева, взяла своё ружьё и ушла ночевать к костру, во двор. Тогда Прохор перенёс баринову шинель на другую сторону того же костра, а себе постелил строго посередине, как караульный у знамени.
— А ежели ночью приспичит, барин, так меня будите, — предупредил он, укладываясь. — Кусты вон там, за конюшней. А в той стороне, — он, не глядя, мотнул головой на Ханну, — кустов нету.
Около полуночи Гордеев заметил, что взвод подозрительно веселится.
У костров смеялись громче, чем положено людям, которые неделю не видели хлеба. Где-то в темноте двое запасных нестройно тянули про чёрный ворон. А от дома, из темноты у фундамента, к кострам тянулась тонкая, но деловитая цепочка солдат.
Гордеев дошёл до начала цепочки и обнаружил там перельмановскую отдушину. Из отдушины торчали сапоги Клопа, а из глубины доносилось нежное позвякивание стекла. Бутылки выплывали из темноты одна за другой и по цепочке уходили к кострам.
А в десяти шагах, за углом, у двери погреба, большой и неподвижный, как печь посреди избы, стоял Кержаков.
— Фельдфебель, — сказал Гордеев. — Вы знаете, что у вас за углом вино из погреба выносят?
— Знаю, ваше благородие.
— И?
— Велено дверь стеречь, — с достоинством ответил Кержаков. — А про дырку разговора не было.
Гордеев посмотрел на него, на дверь, на цепочку с бутылками, и вдруг засмеялся. Первый раз с тех пор, как очнулся в канаве. Смех у Ветлугина оказался мальчишеский, звонкий, и цепочка на всякий случай замерла, не выпуская бутылок из рук.
Он думал недолго. Запретить сейчас — значит до утра играть с взводом в кошки-мышки вокруг подвала. Разрешить всё — значит утром идти в бой с пьяным взводом. А между этими двумя глупостями двадцать пять лет службы научили его искать третью.
— По бутылке на отделение, — сказал он цепочке. — Не больше. И чтобы в пять утра все стояли на ногах. Кто не встанет — пойдёт в атаку первым. Перельман! Дырку закрыть, чтобы больше никто.
Перельман закрыл. Он сделал это быстро и с вдохновением: вернул на место откинутую решётку, стянул её проволокой и соорудил из двух гвоздей и куска лески замок, который сам защёлкивался от толчка. Замок сработал безупречно.
Выяснилось это через минуту, когда из подвала донёсся приглушённый, но вполне отчётливый голос Клопа. Клоп в этот момент находился по ту сторону решётки, среди баронских бочек, и сообщал по-польски всё, что думает о пане Перельмане, его маме и виленских часовщиках вообще. Из всего монолога Гордеев уверенно разобрал только «пся крев», зато раз двенадцать и всякий раз в новом сочетании.
— Открыть? — виновато спросил Перельман. — Я не знал, что он там. Он так тихо сидел…