У псарни их уже ждал Отто Крамм со сворой. Крамм был псарём Вальдкесселя двадцать лет и любил собак больше, чем людей, включая жену, детей и герра ротмистра. С людьми он говорил сквозь зубы. С гончими — нежно, как бабка с внуками, и называл их по именам из родословной книги, полностью, с приставками. Собственных предков Крамм не помнил дальше деда, зато собачьих знал до Фридриха Великого.
— Хека фон Кифернберг, дочь Изегрима фон дер Альтен Мюле и Хильды фон… — начал он, проводя ладонью по спинам.
— Крамм, русские в Найденбурге. Пока ты дойдёшь до прабабок, они будут в Кёнигсберге.
— Все здоровы, герр ротмистр, — обиженно сократился Крамм. — Кроме вот этой.
Он кивнул на молодую пёструю суку с вислыми ушами, которая попыталась лизнуть Куно в сапог.
— Вальдтраут фон дер Хайдегрунд, — с отвращением произнёс Крамм. — Идёт к каждому, кто её кормит. Хорошая собака так не делает. Дай ей настоящее дело, тогда и покажет себя.
— Возьми её, — распорядился Кессель. — Война — лучшая школа.
У ворот его ждал Пауль Ленц, семнадцатилетний сын управляющего, с дедовской охотничьей двустволкой и лицом конфирманта перед алтарём.
— Герр ротмистр. Возьмите меня. Я знаю каждую тропу. Я буду кем угодно. Вестовым. Коноводом. Кем скажете.
Кессель посмотрел на него сверху, из седла, и внезапно узнал в этом лице себя пятнадцать лет назад. Это ему польстило.
— Вестовым, — сказал он. — И двустволку оставь, Пауль. Сделаешь что-нибудь героическое — другим ничего не достанется.
Последним в его новой свите был барон Эрих фон Реслинг. К воротам барон не вышел, и Куно, невзирая на угрозу женитьбы, снял ротмистра с седла и понёс в дом. Реслинг стоял в гостиной перед высоким зеркалом, в форме русского штабс-капитана. Форма была настоящая и его собственная: ещё весной барон служил в Вильне, а в июле решил, что кровь важнее присяги, и ночью перешёл границу с чемоданом.
— Братцы! — сказал Реслинг своему отражению на чистейшем русском, с той интонацией усталого отеческого добродушия, за которую русские солдаты любят своих офицеров. — Свои! За мной, братцы, тут близко!
— Эрих, — сказал Кессель с порога, с рук Куно. — Вы пугающе убедительны.
— Я семь лет командовал русской ротой, Иоахим, — ответил Реслинг, поправляя портупею. — Русский солдат пойдёт за кем угодно, кто уверенно кричит и называет его братцем. Это их лучшее качество. И самое удобное.
В этот момент в гостиную, пыхтя, вошёл ландштурмист с докладом. Доклад был короткий. Вчера вечером к сторожке лесника Мруги вышли трое казаков. Лесник вынес им ведро воды и показал дорогу.
В гостиной замолчали. Ленц в дверях перестал улыбаться.
— Мой лесник, — задумчиво сказал Кессель. — Поит моих врагов. В моём лесу.
— Он двадцать лет у вас служит, молодой господин, — тихо сказал Брандт. — У него дочь.
Кессель взял со стола свою меховую гусарскую шапку, чёрную, с серебряным черепом над скрещёнными костями. В поле полагалось носить её в сером чехле. Чехол он оставил на столе.
— Тогда пусть дочь будет умнее отца, — сказал он и надел шапку. — Сезон открыт, господа.
Первым в этом сезоне стал лесник Мруга.
Глава 5
Стреляли из усадьбы.
Полк с утра уходил на север, мимо Найденбурга, который корпус занял ещё вчера, и на третьей версте по колонне ударили из старого парка справа от дороги. Раз, другой, потом дуплетом. Одного обозного оцарапало дробью, одна лошадь шарахнулась и опрокинула двуколку с сухарями. Потери полка составили, таким образом, одну царапину и полпуда сухарей, которые до приезда начальства успели разойтись по карманам.
Командир батальона проскакал вдоль колонны, ругаясь, и ткнул нагайкой в первого подвернувшегося офицера. Подвернулся подпоручик Ветлугин.
— Разберитесь, подпоручик. Взводом. И без интеллигентских соплей: если там мирные балуются, сжечь к чёртовой матери, чтоб другим неповадно было.
И ускакал, не дождавшись ответа.
Усадьба стояла в конце липовой аллеи: двухэтажный дом из тёмно-красного кирпича, белый портик на четырёх колоннах, герб над дверью, пруд с утками, конюшня. Из окна второго этажа свисал чёрно-белый прусский флаг, и так маленькая крепость объявляла, что сдаваться не собирается.
Гордеев лёг за липой и достал цейсовский бинокль, доставшийся ему от ночного лейтенанта. Хорошая была вещь, с германской оптикой: в неё была видна каждая трещина на краске колонн и каждый защитник крепости в отдельности.