Перельман посмотрел на сапоги, затем на свой мешок, затем снова на сапоги. И тут в нестроевом проснулся виленский мастеровой, которого на копейку не обманешь.
— Это мои сапоги, — сказал он неожиданно твёрдо. — Я их сам подбивал. Там на левом каблуке третий гвоздь кривой. Я его нарочно так забил. Против воров.
Клоп перевернул левый сапог и посмотрел. Третий гвоздь был кривой.
— Тогда скидка, — не сдаваясь, сказал он.
— Клоповский, — не оборачиваясь, сказал Гордеев.
Клоп вздохнул, с поклоном вручил сапоги владельцу и отошёл, бормоча про людей, которые не ценят честного коммерсанта. Перельман прижал сапоги к груди и до самого вечера на каждом привале проверял пальцем, на месте ли кривой гвоздь.
Вечером пришёл приказ. Бобрищев передал его сам, в двух словах, не слезая с телеги: взводу подпоручика Ветлугина идти в боковое охранение. Вон тот лес слева, дорога на запад. До утра.
В лес вошли в сумерках. Лес был сосновый, сухой, прозрачный, пахнул смолой и грибами. Дорога шла сквозь него прямо, как по линейке, — немецкая дорога в немецком лесу.
Тихоня, шедший впереди, вдруг остановился и присел.
На дороге лежал конский навоз. Свежий. Тихоня, нисколько не смущаясь, сунул в него палец, подержал, вытащил и показал подпоручику на пальцах: час. Меньше часа. Потом обтёр палец о штанину и достал из кармана сухарь — угостить Перельмана. Перельман вежливо сказал, что сыт, и сказал это очень быстро.
Кержаков нагнулся над отпечатком копыта в пыли и долго смотрел на него, как смотрит на чужую работу крестьянин, который сам куёт своих лошадей.
— Не наша ковка, ваше благородие, — сказал он наконец. — Подкова шире. И шипы ввёрнуты. У наших казаков таких нет.
Тихоня прошёлся вдоль обочины шагов на двадцать туда и обратно — читал дорогу, как Кержаков свой псалтирь, только что губами не шевелил. Потом показал рукой: туда, к нашим. И перевернул ладонь: и обратно.
Тут и без Клопа было ясно. Немецкий разъезд сходил посмотреть на русскую колонну и вернулся той же дорогой. Ходил он здесь не в первый раз: следы лежали друг на друге, старые и свежие. Удобная дорога, знакомая. Немец любит ходить там, где уже ходил.
Значит, пойдут и снова.
Он огляделся. Дорога в этом месте ныряла в неглубокую лощину, слева стоял густой молодой ельник, справа лежали старые сосновые выворотни. Он посмотрел на ельник, на выворотни, на лощину, на небо, в котором уже проступали первые звёзды. И почувствовал то, чего не было с самой канавы: спокойствие человека, который наконец взялся за своё дело.
— Здесь, — сказал он. — Здесь и встретим.
Глава 4
Взвод не понимал, что происходит, и это было видно по спинам.
Боковое охранение, как его понимал взвод, выглядело так: выйти на опушку, выставить пару часовых, развести костёр в ложбинке, чтобы с дороги не видать, свернуть махорки и до утра поглядывать в темноту, переговариваясь шёпотом. Так делали всегда, и до сих пор никто от этого не умирал.
Подпоручик Ветлугин начал с того, что запретил костёр. Следом — курить. А когда взвод переварил и это, запретил разговаривать, кашлять, звякать котелками и, по мнению взвода, дышать.
— Как же без огня, ваше благородие? — не выдержал кто-то. — Ночь же. Комар.
— Комар не стреляет, — сказал Гордеев.
Кисеты собирал Кержаков. Сам он не курил отродясь и курение считал бесовским делом, поэтому шёл вдоль строя с тихим удовлетворением человека, которому наконец разрешили сделать то, о чём он мечтал всю жизнь. У Клопа он изъял три кисета. Один был клоповский, два других владельцы с удивлением опознали как свои.
Пока ещё было светло, Гордеев прошёл лощину из конца в конец. Шагов сто, не больше. Дорога в ней шла низом, слева поднимался густой молодой ельник, в котором в двух шагах не разглядеть человека. Справа громоздились старые выворотни: сосны, поваленные давним ураганом, корни, торчащие вверх, как рога. Лошадь там не пройдёт. Человек пройдёт, но долго и с шумом. Хорошее место, хоть в учебник.
Всех стрелков он положил в ельник, по одну сторону дороги. Взвод этого тоже не понял: с двух сторон же сподручнее. Сподручнее, согласился про себя Гордеев. В темноте, с двух сторон дороги, друг в друга. В Афгане такое звали «встречным боем с самим собой», и похоронки после него шли с обеих обочин. А выворотни справа и без стрелков никого не выпустят.
На восточном конце лощины, там, где дорога снова поднималась, поперёк натянули верёвку, на высоте лошадиного колена. Верёвку достал Клоп. На вопрос, откуда она, Клоп ответил: «Нашёл», и Гордеев решил, что для пользы дела подробности ему не нужны.
Западный конец, откуда должны были прийти немцы, он отдал Кержакову с пятью людьми. У самой дороги там росла высокая тонкая сосна.
— Фельдфебель, — сказал Гордеев и на этот раз подбирал слова, как сапёр провода. — Эту сосну подрубить. На две трети. Так, чтобы стояла, но чтобы от толчка легла поперёк дороги. Валить, когда услышишь мой свисток. Не раньше. Не позже. Ровно на свисток. Потом стать за ней и никого обратно не пускать. Вопросы?
Кержаков подумал, как пашут.