Кессель, повторил про себя Гордеев. Это слово из своего школьного немецкого он помнил. А если бы и забыл, вспомнил бы в академии: там его произносили с особым уважением, и слово так и перешло в русский военный язык.
Котёл.
Хорошая фамилия для этих мест. Через неделю это слово пропишется здесь всерьёз и надолго, уже без всякого «фон».
В сумерках, когда кухарка зажигала лампы, в дверях столовой бесшумно возник Тихоня. Ничего не сказал. Просто посмотрел на подпоручика и дважды махнул рукой: за мной.
— По-моему, подпоручик, ваш полещук вас зовёт, — заметил Бобрищев, не отрываясь от кофе.
Гордеев взял с собой Клопа — исключительно чтобы тот не нашёл в его отсутствие перельмановскую дырку, — и пошёл за Тихоней в лес.
Идти пришлось с версту. За парком начинался старый смешанный лес, сырой, тёмный, с мхом на стволах, и в нём, на небольшой поляне у ручья, стояла сторожка лесника. Бревенчатый домик под мшистой крышей, сарай, поленница, на старой сосне пустое аистиное гнездо. Дверь была распахнута. В сарае жалобно блеяла недоенная коза.
Хозяин лежал у поленницы.
Старик, седой, крепкий, в зелёной лесничьей куртке. Руки за спиной стянуты ремнём. Стреляли с нескольких шагов, строем, как стреляют по приговору. Кровь на поленьях ещё не совсем потемнела.
Клоп тихо выругался по-польски и перекрестился по-католически, слева направо.
Тихоня присел у корыта и показал на размокшую землю. Земля была сплошь истоптана лапами: собачьими, крупными, многими. Между ними — копыта, каблуки сапог, а у самой поленницы — жёлтые стреляные гильзы. Гордеев поднял одну. Немецкая, винтовочная.
Собаки, лошади, залп строем — и лесник со связанными руками в своём же, немецком лесу.
Охотится, сказал барон. В такое время.
Гордеев выпрямился с гильзой в пальцах. И в этот момент совсем рядом, в кустах бузины за сараем, отчётливо и сухо щёлкнул взведённый курок.
Тихоня застыл, Клоп втянул голову в плечи, а Гордеев обернулся. Из бузины прямо ему в грудь смотрел ствол охотничьего ружья.
Ствол не дрожал.
Глава 6
Наган был у Гордеева в правой руке ещё с опушки. Из такого положения, полубоком, с гильзой в левой, можно было успеть. Можно было и не успеть. Ствол из бузины держал человек, который умел держать ствол.
Гордеев медленно опустил наган стволом вниз. Потом так же медленно сунул его в кобуру и показал пустые ладони.
— Русские, — сказал он по-немецки. Это слово он знал. — Мы русские.
Из бузины ответили не сразу. И тоже по-немецки, коротко и зло. Голос был женский.
— Вижу, что русские.
Ствол смотрел всё туда же. Гордеев перебрал в голове весь свой школьный немецкий и не нашёл там ничего подходящего. Из фильмов про войну на язык лезло одно «хенде хох», но его, по правилам жанра, говорит тот, у кого ружьё, а ружьё было не у Гордеева.
Выручил Клоп, точнее его варшавская ругань, та самая, с которой он встретил мёртвого лесника, и католический крест слева направо. Из бузины спросили уже не по-немецки. Похоже было на польский, только старинный, небрежный, с немецкими словами вперемешку.
Клоп ожил, как оживает цветок в стакане воды.
— Из Варшавы, панна! — сообщил он кустам. — С Повисля!
Кусты помолчали. Потом ствол опустился на ладонь, и из бузины вышла девушка.
Высокая, почти вровень с Ветлугиным. Лет двадцати, не больше. Светлая коса уложена вокруг головы, веснушки, каскетка, сползающая на брови, зелёная лесничья куртка на два размера больше, с чужого плеча. Отцовская, понял Гордеев. В руках — старое охотничье ружьё с двумя стволами над третьим, нарезным. Хорошее ружьё, немецкое, на любого зверя.
На русских она не смотрела. Она смотрела на поленницу, и глаза у неё были сухие, такие сухие, что Гордеев отвёл свои: такие он видел в афганских кишлаках, и смотреть в них так и не научился.
— Клоповский, — тихо сказал он. — Понимаешь её?