— Второй! — крикнул Гордеев.
Второй залп был реже и точнее. Немцы крутились в тесной лощине между верёвкой и сосной, как в загоне. Один послал коня прямо в ельник, на стрелков, и там его встретили штыками. Другой повернул назад, на сосну, и там из тумана поднялась навстречу огромная тень, взяла его руками за пояс и сняла с седла. Обратно, как было велено, Кержаков его не пустил: приложил разок о поваленный ствол, как хозяйка выбивает о плетень половик, и больше драгун в этой войне не участвовал.
Офицер уже стоял на земле: лошадь под ним убили. Он присел за ней, как за бруствером, и стрелял в ельник из пистолета, быстро и почти не целясь. Где-то слева кто-то из своих вскрикнул и выругался. Потом ещё кто-то.
Гордеев встал, сделал три шага из ельника к дороге и выстрелил из нагана дважды, с пяти шагов, как стреляют на стрельбище. Офицер дёрнулся и тихо лёг на бок, прижавшись к убитой лошади.
Короткий бой и кончается коротко, разом, и после него слышно всё, что до того глушила стрельба: хрипит лошадь в выворотнях, стонет по-немецки раненый, всхлипывает в ельнике свой, а собственное сердце колотится быстро и бестолково, по-мальчишески.
Из тумана вышел немец с поднятыми руками. Без каски, без карабина, совсем мальчишка, лет девятнадцати, ровесник Ветлугина. Губы у него тряслись.
— Кержаков! Держи пленного!
— Слушаюсь.
Гордеев подошёл к офицеру. Надо было проверить, надо было забрать оружие и бинокль, надо было. Он нагнулся.
И тело Ветлугина его предало.
Земля поплыла вбок. В ушах тонко и высоко запело. Перед глазами полезла чёрная сетка, пальцы стали чужими, и наган в них показался пудовым. То самое, про гуся: тело падало при виде крови девятнадцать лет подряд и плевать хотело на то, кто теперь у него внутри.
«Нет, — сказал ему Гордеев. — Не сейчас».
Он ухватился левой рукой за ствол сосны, до боли прикусил губу и стал дышать. Четыре счёта вдох, четыре выдох. Потом — хоть в обморок, хоть сквозь землю. Потом. А сейчас в ельнике двое раненых, по дороге бродят немецкие кони, и через полчаса на выстрелы придёт кто-нибудь ещё.
Сетка постояла перед глазами и неохотно разошлась.
Раненых было двое. Митрохина задело в плечо, молодого кадрового Лапшина — в бедро. Гордеев сам разорвал индивидуальные пакеты и сам перевязал обоих, быстро и туго, как делал это сотни раз. Руки были в крови по запястья, и ни одна не дрожала. Взвод стоял вокруг и смотрел молча, даже Клоп.
Уходили быстро. Карабины, патроны, цейсовский бинокль офицера. Пики бросили. Лошадей поймали четырёх, на двух посадили раненых. К рассвету взвод вернулся на опушку, откуда уходил вечером.
Там их ждал Бобрищев. Выстрелы в тумане далеко слышно.
Капитан молча осмотрел трофейных коней, карабины, перевязанных раненых. Потом его взгляд остановился на Кержакове.
Фельдфебель сидел на пне и держал пленного. Держал обеими руками, в обхват, как держат на коленях большую куклу. Так он нёс его через весь лес, так и сел. Немец, совершенно одуревший, задремал у него на груди и посреди леса сделал во сне то, что от страха делают и наяву. Кержаков терпел: отпускать не велели.
— Это что? — спросил Бобрищев.
— Пленный, ваше высокоблагородие, — обстоятельно доложил Кержаков. — Велено держать.
— А мокрое?
Кержаков подумал.
— Тоже пленный.
Гордеев закрыл глаза. Второй раз на те же грабли.
— Можно отпустить, фельдфебель.
— Слушаюсь.
Немец мягко сполз на землю: ноги его не держали. Кто-то во взводе не выдержал и заржал, и смех покатился по опушке — усталый, до икоты, какой бывает только у живых через час после боя.
Бобрищев смотрел на Гордеева долго. Глаза у него были сонные и при этом неприятно внимательные.
— Целый разъезд. Ночью. В тумане. Двое раненых, убитых нет. Кто вас этому учил, подпоручик?