И протянул саблю.
Гордеев разобрал слово через три, но главное дошло. Он взял саблю, подержал её на руках, как старик, секунду, а потом так же, поперёк, протянул обратно.
— Оставьте себе, герр барон, — сказал он своим школьным немецким, медленно и раздельно. — Вы её заслужили. Под Гравелотом.
Это барон тоже услышал. Он долго смотрел на мальчишку-подпоручика с липовой веткой на фуражке. Потом взял саблю, выпрямился, и глаза у него стали мокрые.
— Русский, — сказал он недоумённо. — А поступаете как прусский офицер.
Гордеев, офицер Советской армии и член КПСС с двадцатилетним стажем, принял этот комплимент с каменным лицом.
Что именно случилось в доме, выяснили потом. Перельман рассказывал сбивчиво, тряся руками и всё время поправляя очки.
— Я не хотел. Я хотел спрятаться. А там темно и бочки. И полки с бутылками, очень много полок. Я одну полку уронил. Не специально. А потом увидел лестницу и подумал: лестница — это выход. А это был не выход, это была гостиная. А в гостиной старик спиной ко мне. А у меня в руке бутылка, я её в темноте схватил, думал, это палка. А старик повернулся, увидел меня и… и сдался.
Барон, прикинул Гордеев, рассудил безупречно по-военному. Русские в доме. Проникли через подвал, мимо всех постов. Сопротивление бесполезно, честь соблюдена. И то, что русские в лице одного виленского часовщика были вооружены бутылкой рейнского, для прусского ветерана уже не имело значения.
— Пан Перельман, — очень тихо и очень серьёзно спросил Клоп. — А полок там сколько?
— Очень много, — честно ответил Перельман.
И тут Гордеев понял, что настоящая битва за усадьбу только начинается.
Винный погреб барона фон Ленсдорфа оказался настоящим сокровищем. Рейнское, мозельское, французское, по слою пыли — трофей ещё седанского года, а в углу бочка, от которой пахло сливой и неприятностями. Полка, уроненная Перельманом, распространяла по погребу такой запах, что у входа сам собой собирался взвод.
Гордеев прекрасно знал, что бывает с подразделением, которое взяло винный склад. На эту тему ещё в училище рассказывали истории про сорок пятый год и немецкие спиртзаводы, после которых никто не смеялся. И часового на погреб нужно было поставить такого, который сам не пьёт и другим не даст.
Такой во взводе был один.
— Фельдфебель. Встать у двери погреба. Никого не пускать.
— Слушаюсь.
Гордеев тут же понял, что снова не договорил, но было поздно: Кержаков уже стоял у двери, и дверь за ним перестала быть видна.
Первым дело с ним имел Клоп. Он подошёл с видом человека, которого послали проверить обстановку, и отошёл с видом человека, которого приподняли за шиворот и переставили на другое место. Следом подошли двое запасных с котелками, искренне надеявшиеся на крестьянскую солидарность. За ними Прохор: барину к ужину надобно вина, красненького, рейнское барину ни к чему, а от красного кровь прибывает.
— Не велено, — отвечал Кержаков всем одинаково, с мягкой староверческой скорбью за падшее человечество.
К вечеру в погреб понадобилось самому Гордееву.
— Не велено, ваше благородие.
— Это же я велел.
— Велели никого, — терпеливо разъяснил Кержаков. — А вы, ваше благородие, тоже кто.
С этим спорить было трудно.
— Изменяю приказ, — сказал Гордеев. — Никого не пускать, кроме меня.
— Слушаюсь.
Через час в усадьбу приехал капитан Бобрищев: полк встал на ночлег в трёх верстах, и слухи о винном погребе дошли до него раньше, чем донесение. Капитан постоял перед Кержаковым минуту, выслушал своё «не велено, ваше высокоблагородие» и нашёл подпоручика.
— Ваш фельдфебель не пускает меня в погреб, подпоручик.
— Так точно, господин капитан. Прикажете изменить приказ?