— Читал, господин капитан.
— Майн Рида? — спросил Бобрищев, и во второй шеренге кто-то поспешно закашлялся.
Ответа капитан ждать не стал. Кивнул самому себе, точно зритель из ложи после удачного второго акта, и ушёл к роте.
А взвод с этого утра перестал говорить «барчук». Никто не договаривался, и самого момента никто не заметил. Просто бледный Митрохин, которого везли на немецкой кобыле, сказал кому-то сквозь зубы: «Наш-то, а? Наш подпоручик…» — и слово прилипло.
Прохор дождался, пока все разойдутся, принёс воды отмыть барину руки и долго смотрел, как вода в котелке становится розовой.
— Андрюшенька, — сказал он шёпотом. — Вы же человека застрелили. И не сомлели.
— Солнце, Прохор.
— Солнце, барин, ночью не светит.
Гордеев ничего не ответил. Прохор посидел рядом, перекрестился, долго думал, а потом достал из мешка банку с вареньем и молча поставил возле барина. Рассудил он, надо полагать, так: барин тронулся умом, а с этим, как и со всяким горем на свете, начинать надо с варенья.
Когда Прохор ушёл, Гордеев отошёл за кусты, и там его вывернуло — тихо, насухо, чтобы никто не видел.
Ротмистр Иоахим фон Кессель ненавидел три вещи: скачки, лубки и Францию.
Скачки — потому что в июле в Инстербурге его гнедой на последнем препятствии задел задними ногами жердь и похоронил под собой и скачку, и наездника. Гнедого пришлось пристрелить. Наездника собрали заново, и теперь он сидел на террасе Вальдкесселя с левой ногой, уложенной в лубки, как дорогая скрипка в футляр.
Лубки — по понятным причинам.
А Францию — потому что туда без него ушёл его полк. Второй лейб-гусарский, самый красивый полк империи, с черепами на меховых шапках, погрузился в эшелоны и отбыл брать Париж. А ротмистр фон Кессель остался дома, с лубками, дворовыми собаками и старым Брандтом, пить утренний кофе и читать в газетах про чужие подвиги.
Война, как нарочно, пришла к нему сама. Русские стояли в Найденбурге, в тридцати километрах от его крыльца. А войти в неё он не мог.
— Ротмистр, — сказал майор Хаазе из местной комендатуры, полный пожилой человек в пенсне и пыльных сапогах, приехавший в Вальдкессель на мотоцикле. — У меня нет войск. Всё, что умеет стрелять, ушло на фронт. А по нашим лесам ходят казаки, русские разведчики и бог знает кто ещё. Мне нужен человек, который знает эти леса. Я дам вам ландштурм, лесников и свободные руки.
— Майор, — сказал Кессель с вежливым удивлением. — Я лейб-гусар. Лейб-гусары не гоняются за бродягами по кустам с сельскими сторожами.
— Вы охотник, ротмистр, — устало сказал майор. — Вся провинция знает.
Кессель помолчал и улыбнулся — с самого Инстербурга с ним такого не случалось.
— Это, майор, совсем другое дело.
Вахмистр Брандт узнал об этом через десять минут и пришёл в ужас. Брандт служил фон Кесселям тридцать лет, носил молодого господина на руках, учил его сидеть в седле, пошёл за ним в полк и до сих пор при чужих звал его «герр ротмистр», а без чужих — «молодой господин».
— Нога, молодой господин, — сказал он похоронным голосом. — Доктор сказал: шесть недель. Прошло четыре.
— Доктор не охотник, Брандт.
— Доктор не охотник, — согласился Брандт, — а нога срастается по доктору.
Тем не менее через час он уже подшивал к ротмистрскому седлу специальный ремень для лубков, бурча про себя, что покойная баронесса его бы за такое не похвалила. В седельную сумку легли шерстяные носки — в августе — на здоровую ногу и, на всякий случай, на ту, что в лубках.
Сесть в седло сам Кессель пока не мог. Его сажал Куно.
Куно Шлегель был двухметровым померанцем из бродячего цирка. Шесть лет назад он вызвал на борьбу любого из публики, и из публики вышел молодой лейтенант фон Кессель. Лейтенант проиграл, сломав борцу нос, и на следующий день выкупил его у цирка. С тех пор Куно ходил за ним тенью, в полтора раза шире хозяина, и говорил раз в неделю, по воскресеньям.
Он взял ротмистра на руки и бережно, как невесту через порог, перенёс в седло.
— Куно, — сказал Кессель, усаживаясь. — Если ты ещё раз возьмёшь меня так при людях, я тебя женю.
Куно не ответил. Было как раз воскресенье, но воскресное слово он истратил ещё за завтраком, когда кухарка спросила про третье яйцо: «Ja». Следующего ждали через неделю.