— А ежели немец сам обратно не пойдёт, ваше благородие?
— Тогда стой и жди.
— Слушаюсь.
Гордеев перевёл дух. Приказ, который нельзя понять неправильно, — высшая штабная наука, в академии на неё кладут два года. Кержаков обучал ей за три дня и бесплатно.
Стрелкам в ельнике он сказал две вещи. Огонь только по свистку. И бить по всадникам, а не по лошадям.
— Лошади нам пригодятся.
— Как же в темноте целить, ваше благородие?
— Близко будет. Десять шагов. Не промахнёшься.
Вперёд, на западную опушку, он отправил Тихоню слушать дорогу.
— Сычом кричать умеешь?
Тихоня без слов сложил ладони и ухнул. Вышло так натурально, что со старой сосны сорвалась и беззвучно унеслась в сумерки какая-то настоящая птица, а Перельман, стоявший рядом, сел на землю.
— Как услышишь коней — дважды. И сразу назад, в ельник.
Тихоня кивнул и растаял: вот был — и нет, и ни одна ветка за ним не качнулась.
Перельмана с Прохором он отправил в тыл, шагов за двести, караулить мешки и скатки. Перельман принял назначение, как Станислава третьей степени, — со слезами на очках. Прохор — как отлучение от церкви.
Укладываясь в ельнике, Гордеев слышал за спиной шёпот:
— Барчук-то в индейцев играет.
— Майн Рида начитался…
Он не обернулся. Пусть шепчут. Утром либо перестанут, либо шептать будет некому.
Ночь тянулась долго. Тело Ветлугина мёрзло на сырой земле, дрожало мелкой дрожью, и Гордеев не мог понять, что это: холод или страх. У чужого тела были чужие рефлексы. Своё старое тело перед боем начинало зевать, а это… это на бой ещё не ходило. И как оно поведёт себя, когда польётся кровь, Гордеев не знал. Про гуся он помнил.
Около полуночи случилось то, чего не предусматривал ни один устав. Парное молоко, которое запасной Гусев, клоповский подручный, днём надаивал на ходу у всех коров подряд, дошло у него в животе до полной готовности, и над ельником пропел звук — долгий, с переливом и руладой, как у полкового трубача на морозе.
Ельник затрясся. Смеяться было запрещено, как и всё прочее, и взвод корчился беззвучно, уткнувшись в хвою. Где-то хрюкнул и тут же подавился Клоп. Гордеев закусил обшлаг и подумал, что в Советской армии такое разбирали бы на комсомольском собрании — с формулировкой про политическую незрелость кишечника.
— Кашлять не велели, — едва слышно и очень обиженно прошелестел в темноте Гусев. — А про это уговору не было.
Ельник отсмеялся только к утру, когда в лощину натекло тумана. Туман лёг на дорогу молочной рекой, и стволы над ним стали похожи на сваи чужого, давно затонувшего города. Хороший туман, отметил Гордеев. В таком тумане лошадь верёвку не увидит.
С западной опушки дважды крикнул сыч. Тихоня вынырнул из тумана чуть погодя, беззвучно лёг рядом и показал на пальцах: восемь. Сам Гордеев услышал их только через минуту.
Шли шагом, не торопясь, как ходят люди по своей земле. Пофыркивание, скрип сёдел, стук подков по укатанной дороге, тихий смех. Передний всадник лениво помянул кофе, другой хмыкнул. Из тумана выплыли тёмные фигуры, слитые с конями: каски в серых чехлах, карабины за спиной, над головами тонкие стальные пики. Драгуны.
Первый прошёл мимо Гордеева в десяти шагах, и Гордеев увидел его лицо, сонное, небритое, молодое. Потом второй, третий. Последним ехал офицер: повыше, в добротной шинели нараспашку.
Разъезд целиком втянулся в лощину, и первая лошадь дошла до верёвки.
Раздался тупой тяжёлый звук, лошадиный визг, человеческий крик, и в эту же секунду Гордеев свистнул.
Ельник взорвался огнём. Залп в тумане показался длинным рядом жёлтых вспышек, и вспышки тут же вязли в молоке. Двое всадников слетели с сёдел сразу. Лошади встали на дыбы, забились. Кто-то из немцев рванул коня вправо, на выворотни, и конь с разгону врезался в торчащие корни.
На западном конце лощины треснуло, заскрипело, и сосна легла поперёк дороги — ровно на свисток, секунда в секунду, хоть часы по Кержакову сверяй.