Бобрищев подумал и покачал головой.
— Ни в коем случае, — сказал он. — Это первый человек на этой войне, который выполняет приказ в точности. Я не хочу его портить. Вынесите мне бутылку сами.
А Клоп тем временем задумчиво ходил вокруг дома, разглядывая фундамент, и время от времени тихо спрашивал у Перельмана:
— А дырка-то где была, пан Перельман? Примерно?
Ужинали в столовой, под оленьими рогами и портретами пяти поколений Ленсдорфов. Ленсдорфы разглядывали русских за семейным столом без всякого удовольствия: прапрадед в кирасе держал руку на эфесе, дед с бакенбардами брезгливо кривил рот, а дама в пудреном парике не сводила глаз с серебряных ложек — и, поскольку во взводе был Клоп, Гордеев не мог её за это осуждать. Кухарка, час назад палившая из двустволки, подавала картофель со шпиком и ветчину и ставила тарелки перед русскими с таким стуком, с каким досылают патрон. Прохор стоял за стулом барина и каждый раз, когда барин брал не ту вилку, тихо и скорбно вздыхал.
Один раз он нагнулся к самому барскому уху и спросил шёпотом, каким в Ветлугине подзывали собак через двор:
— Андрюшенька, вы бы на шпик-то не налегали. После вчерашнего молока. Мне ж маменьке отписывать…
— Прохор.
— Молчу, барин.
Бобрищев аккуратно промокнул губы салфеткой. Барон, не понявший ни слова, благосклонно кивнул Прохору, как хорошему слуге.
Барон вообще сиял. Капитуляция с сохранением сабли превратила его из побеждённого в почётного хозяина, и он проводил вечер с достоинством коменданта, выдержавшего осаду. Перед ним лежала слуховая трубка, и приставлял он её к уху, только когда разговор его интересовал. Пока Бобрищев осведомлялся, на что полк может рассчитывать по части овса и сена, трубка лежала на скатерти, а барон созерцал оленьи рога. Стоило разговору свернуть на Седан, трубка взлетела к уху сама.
Бобрищев говорил с ним на прекрасном немецком, лениво и светски, как говорили в гостиных до войны. Гордеев понимал из их разговора слово из пяти и помалкивал.
— Вы что же, подпоручик, немецкий забыли? — перешёл на русский Бобрищев. — В Александровском же два года гоняют.
— Я, господин капитан, больше по стихам.
За спиной у Гордеева Прохор вздохнул так, что звякнули подвески на люстре. Немецкий Андрюша знал. Немецкий Андрюше с детства ставила фрейлейн-гувернантка, и на Рождество он читал для маменьки стихи Гёте в подлиннике. Гордеев спиной чувствовал, как в голове у денщика складывается невесёлая арифметика: ложка, стихи про лошадь, человек застрелен без обморока, а теперь ещё и Гёте забыл.
К десерту барон встал с бокалом мозеля.
— Господа! За двадцать третье августа! День, когда старый Ленсдорф сдался с честью!
— Десятое, барон, — любезно поправил Бобрищев по-немецки. — У нас сегодня десятое.
Барон не услышал или не захотел услышать. А Гордеев, у которого в голове с самого утра стояла дата и тикал счётчик, сказал раньше, чем успел подумать:
— Двадцать третье, господин капитан. Барон прав.
Барон услышал. Слова «барон прав» он ловил на любом языке и с любого расстояния, без всякой трубки. Он просиял и протянул бокал к подпоручику.
— Вот! Единственный русский в этой войне, который знает, какое сегодня число!
Бобрищев медленно повернул голову. Зрачки, мельче кухаркиной дроби, остановились на Гордееве.
— Вы что же, подпоручик, живёте по немецкому календарю?
— По григорианскому, господин капитан, — не моргнув глазом, ответил Гордеев. — Он, говорят, точнее.
Бобрищев подумал.
— Точнее, — согласился он. — Значит, вы, подпоручик, на тринадцать дней ближе к смерти, чем все мы. Поздравляю.
И чокнулся с бароном. Барон, не расслышав ни слова, громко провозгласил тост за точность.
За кофе барон разговорился о соседях. Рассказал про одного, который разводит свиней, про другого, который женился на актрисе, а когда дошёл до третьего, Гордеев насторожился.
— Сегодня утром через мой парк проезжали люди молодого Кесселя, — сказал барон, неодобрительно шевеля усами. — С собаками. Мальчишка сломал ногу на скачках, а теперь, говорят, ему дали отряд ловить русских по лесам. Охотится. В такое время! Кессели всегда были бешеные. Его дед стрелялся с моим отцом из-за гончей.