Защитников было четверо. В среднем окне второго этажа стоял высокий старик с пышными белыми усами, в тёмно-синем мундире старого покроя, с Железным крестом на груди и длинным охотничьим штуцером в руках. В соседнем окне — дородная женщина в белом чепце и фартуке, с двустволкой. За перевёрнутой тачкой у конюшни — жилистый дед в садовничьем фартуке. А на крыше каретного сарая, устроившись за трубой, лежал кто-то в кучерском цилиндре.
Средний возраст гарнизона, на глаз, приближался к шестидесяти пяти.
— Пан подпоручик, — деловито зашептал сбоку Клоп. — Давайте конюшню подпалим. Сами выбегут. А пока будут тушить, я в дом загляну.
— Нет.
— Так батальонный же велели…
— Батальонный велел разобраться. Вот я и разбираюсь.
Воевать со стариками и кухарками Гордеев не нанимался ни в той жизни, ни в этой. Жечь чужие дома потому, что кому-то стало обидно, — тоже. Что из этого получается, он видел своими глазами: под Кандагаром за один выстрел спалили кишлак, а через неделю стреляла вся долина, и уже никто не помнил, кто начал.
Он разослал людей. Кержаков с отделением ушёл за пруд, Тихоня — в обход к заднему двору. Остальные залегли вдоль аллеи с приказом не стрелять ни при каких обстоятельствах. А сам Гордеев встал, привязал к шашке Прохоров платок и вышел на середину аллеи. Платок был белый условно, в вишнёвых пятнах от варенья, но белее во взводе не нашлось.
Немецкий у него был школьный. В школе его учила Эльза Карловна, и из всего курса в голове застряли Анна и Марта, которые купаются, «где находится библиотека» и спряжение глагола «быть». Плюс военный минимум из училища. На переговоры с прусским аристократом этого было маловато, но другого у него не было.
— Герр барон! — крикнул он по-немецки. — Я русский офицер! Вы окружены! Капитулируйте!
Старик в окне наклонил голову. Потом неторопливо достал из кармана мундира медную слуховую трубку, приставил её к уху и раскатисто отозвался:
— Что⁈ Говорите громче, молодой человек! Я ничего не слышу с семидесятого года! Под Гравелотом рядом со мной разорвалась французская граната!
Сказано это было с гордостью: граната, надо понимать, числилась у барона наравне с Железным крестом, как личный подарок императора Вильгельма.
— Капитулируйте! — изо всех сил повторил Гордеев. Голос Ветлугина на верхней ноте козлино сорвался.
Это слово барон услышал. За сорок четыре года глухоты он выучился слышать ровно то, что считал нужным, и ни звуком больше.
— Капитулировать⁈ Прусскому офицеру⁈ Никогда!
И выстрелил. Пуля срезала липовую ветку в аршине над головой Гордеева, и ветка с шелестом упала ему на фуражку. Тут же с другого бока бабахнула кухаркина двустволка, и дробь со свистом прошла по траве.
Гордеев лёг. Не очень изящно, но быстро — и, как выяснилось, головой к своим, а тем местом, на котором сидят, к усадьбе. От аллеи донёсся придушенный гогот взвода.
— Ваше благородие, — доложил из-за пруда Кержаков так, что услышал даже барон. — Дробь утиная. Насмерть не убьёт, а глаз выбьет. — Он подумал и добавил с той же обстоятельностью: — Или что пониже, ежели вы так и будете лежать.
— Спасибо, фельдфебель, — сказал Гордеев в траву и, не поднимая головы, развернулся.
Положение вырисовывалось дурацкое. Штурмовать — значит кого-нибудь убить, старика или кухарку, а своих нашпиговать утиной дробью. Жечь он не собирался. Ждать тоже нельзя: полк уходил. А герр барон явно намеревался держать оборону до следующей войны. Когда она начнётся, Гордеев мог бы сказать ему с точностью до дня, но барон всё равно не услышал бы.
Решил всё, как часто бывает на войне, случай и самый неподходящий для этого человек.
Перельмана Гордеев оставил с Прохором у начала аллеи, подальше от дела. Но Прохор решил, что барина, упавшего в траву, надо немедленно напоить, и отправил к нему Перельмана с флягой. Перельман пополз вдоль лип, как велели, но сбился, взял правее и выполз прямо к углу дома, под окно кухарки.
Кухарка его увидела.
Дуплет утиной дроби вспахал землю в аршине от него. Перельман сделал то, что делал всегда, когда рядом хлопало: исчез. Рядом с ним в фундаменте дома чернела низкая отдушина с откинутой на лето решёткой, и нестроевой из Вильно внырнул в неё, как мышь в нору. Последними в темноте исчезли сапоги, те самые, с кривым гвоздём.
Взвод перестал дышать. Гордеев тоже.
Прошла минута, другая. Из дома не доносилось ни звука. Потом где-то в глубине грохнуло — очень громко и очень стеклянно, так звенит, падая, целая полка бутылок. Бородатый запасной из-под Костромы, понимавший в этом звуке толк, тихо перекрестился. Следом раздался кухаркин визг, баронский рык, и всё смолкло.
Минут через пять парадная дверь под гербом открылась, и на крыльцо вышел барон. Штуцера при нём уже не было. Вместо штуцера он держал саблю в старых ножнах, поперёк, на двух ладонях, как выносят хлеб-соль. За ним, возмущённо сопя, вышла кухарка, за кухаркой садовник, за садовником кучер в цилиндре. А последним, совершенно белый, в паутине и муке, вышел Перельман. В одной руке у него была фляга для барина, в другой — бутылка вина, которую он держал за горлышко, как дубинку.
Барон прошёл по аллее прямо, твёрдо, не глядя по сторонам, и остановился перед поднявшимся из травы Гордеевым. Вблизи он оказался совсем старым: восемьдесят, не меньше. Усы у него дрожали, а голос — нет.
— В семидесятом году под Седаном, — прогромыхал он по-немецки так, чтобы слышали все, — я стоял в двадцати шагах, когда император Наполеон отдавал свою шпагу нашему королю. Я всегда хотел знать, что он тогда чувствовал. Теперь знаю.