Отец страшно рассердился. Маро видел, как горели его глаза, как опустились уголки губ. Но он был уже очень болен. Когда он попытался подняться, чтобы остановить обвинения, его сразил кашель, и он снова обессиленно опустился на трон. Ему даже не дали возможности заговорить. Двое евнухов императрицы поспешно увели его на отдых во Внутренний двор.
– Ваше Величество, – приговаривали они, – не стоит переутомляться в такой радостный день.
Как только император исчез, началась перебранка.
Люди из Кленового павильона подхватили обвинения императрицы.
– Служанки видели, как Тэрэн тайком выбрался из спальни! – кричали они. – Куда ему было идти, если не к брату?
Люди из Рассветного павильона гневно выкрикивали в ответ:
– Маро месяцами не выходил из комнаты, чтобы написать это Благословение! Он не прерывался даже на ужин!
А Маро всё это время чувствовал себя посторонним, словно оказался в чужом сне.
Нет, не во сне. В страшной истории на ночь. Из тех, от которых сводит желудок, а кровь стынет в жилах.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем все обвинители умолкли – и то лишь тогда, когда явился Хэсинь с письмом от императора.
– «Я понимаю, откуда взялись эти подозрения, – зачитал он со свитка, – но мой старший сын честен и не стал бы прибегать ко лжи. К тому же вы все ощутили действие этого Благословения и видели его плоды. Как может столь пылкое стихотворение, исполненное любви к родине, быть написано кем-то иным, кроме истинного наследника?»
Но к тому времени было уже слишком поздно.
Гости шептали друг другу ужасные слова, матушка снова плакала, мастер Ганьцзи пытался столкнуть одного из учителей Тэрэна в магическую реку. Эта история, знал Маро, разлетится по стране, как серая немочь. Слухи достигнут даже самых дальних окраин Тэньши, с каждым пересказом обрастая неправдоподобными подробностями, и в умах людей закрепится мысль, что первый сын – лжец и обманщик, даже если это не так. Потребуются годы и годы, чтобы восстановить его честь. Возможно, он так и не преуспеет.
«Никчёмный».
Ему было стыдно. Так стыдно, что хотелось зарыться поглубже в те бесполезные кучи земли, что он сотворил. Мастер Ганьцзи ведь пытался его предупредить, да? «Он и его советники сперва попытаются снискать расположение вашего отца». Он предупреждал, а Маро не слушал. «Если это не сработает, они сместят вас силой». А теперь всё, ради чего трудились они с матерью, пропало. «А если и это не удастся, – они убьют вас».
– Ма-ро… – Его тихонько потянули за рукав.
Маро посмотрел вниз, в горле стоял тяжёлый ком.
– Это ты меня подставил?
Тэрэн неуклюже попытался залезть к нему на спину, но Маро скинул его, как осенний ветер стряхивает лист:
– Ты меня подставил.
Широко раскрытые глаза брата наполнились слезами.
– Нет.
Такой маленький – и при этом куда умнее, чем казался. Такой робкий – но как ярко сиял контур печати на его щеке. Маро смотрел на него долгим взглядом, чувствуя, что и сам вот-вот заплачет.
– Я тебе верю, – выговорил он наконец очень тихо. – Но всё равно больше не смогу с тобой играть.
Глава 32 Четыре обета
Глава 32 Четыре обета
В день моей свадьбы шёл снег: редкий и искристый, каждая снежинка мимолётно вспыхивала в лучах солнца. Если бы я выходила замуж за другого мужчину, возможно, я сочла бы это зрелище прекрасным.
Если бы я выходила замуж за другого мужчину, возможно, я запрыгала бы от радости, когда Пеночка и Тила вошли с моим подвенечным платьем, тяжёлым от азалий и лунных роз, или когда Фэн принесла сверкающий головной убор, обильно украшенный листьями из полированного золота. Когда появилась Айни с фениксовой накидкой, расшитой настолько искусно, что на работу наверняка ушла тысяча дней, я бы, наверное, почувствовала трепет, проводя пальцами по шёлку. И, может быть, тётушка Пин не сказала бы: «Не хмурься так, а то морщины будут, как у меня», – а вместо этого велела бы мне выпрямить спину.
Будь моим женихом кто угодно, кроме Тэрэна, я бы смеялась от восторга, видя, до чего пышная у меня свадьба. Пока мой паланкин торжественно несли через ворота к Небесной площади, я бы считала счастливые фонарики, свисающие с балюстрад, знамёна на колоннах, клыкастых львов удачи с кисточками, пляшущих среди зрителей. Я бы считала и курильницы, украшенные летящими драконами: дымящиеся благовония в них наполняли площадь ароматом долголетия и благополучия.
Я не смогла бы сосчитать только гостей. Их было слишком много. По меньшей мере тысячи, и все со знамёнами – они стояли среди красных лепестков азалий и белого снега.