– Пожалуйста, Ху. Присоединяйтесь к нам.
Она не ответила мне, даже когда я попросила её трижды.
Но два дня спустя, ранним утром, когда свет ещё был мягким, золотисто-серым, дверь в мою спальню приоткрылась. Ху зашла внутрь с преувеличенной осторожностью, опустив голову и ссутулив плечи.
Цыи оторвался от свитка, который мы читали.
– Я не предполагал, что вы говорили всерьёз, госпожа Инь, – сказал он, краснея до цвета ягод боярышника. – Я думал, вы шутили насчёт того, чтобы привести служанку.
Я рассмеялась:
– Не стойте так далеко, Ху. Подойдите.
Я взяла несколько пустых свитков, подготовленных Цыи для меня, и написала для неё несколько простейших иероглифов, обучая её точно так же, как меня обучал мой евнух.
– Чтение кажется страшнее, чем оно есть на самом деле. Да, Предки даровали нам больше двадцати тысяч знаков, но порядок черт в них не случаен. – Я наклонилась ближе. – Некоторые даже по виду похожи на то, что обозначают. Смотрите.
Я написала для неё иероглиф Няо, птица, и показала, как в этих чертах можно различить весеннего стрижа, вьющегося под карнизом.
Вскоре учиться стала и Пеночка. Она сама об этом попросила.
– Госпожа Инь, – выпалила она однажды утром, перестилая простыни. – Я всё время чувствую запах туши от вашей постели… и я подумала… ну, Пима раньше читал мне вслух. Но теперь он в столице. – Она частила, словно чувствовала, что слова эти слишком опасны, чтобы произносить их размеренно, по одному. – Я скучаю по тем историям и стихам, госпожа Инь. И… и мне бы хотелось уметь писать ему письма. И читать ответы.
Увидев в тот вечер Пеночку, Цыи возмущённо округлил глаза:
– Это не входило в наш уговор!
Его глаза полезли на лоб ещё сильнее, когда через несколько дней Пеночка привела с собой двух других служанок – Фэн и Эли; последняя прижимала к груди котёнка с шерстью из дубовых листьев. А когда к ним присоединилась Тила, неугомонная девочка-флейтистка, евнух выглядел так, будто вот-вот лопнет от негодования.
– Не волнуйся, – успокоила я его с улыбкой. – Скоро я стану императрицей. Всю тяжёлую работу я возьму на себя, от тебя требуется только тушь и свитки.
Он что-то недовольно забормотал себе под нос, но я уже разворачивала чистый лист и начинала писать иероглифы для новеньких.
Вскоре об этом соглашении узнало достаточно слуг, чтобы нам больше не нужно было прятаться в моей спальне. Стал приходить сказочник Мо, а за ним и старый садовник Арон: даже будучи мужчинами, они никогда не имели возможности учиться грамоте. Мы превратили гостиную Кипарисового павильона в учебную залу, и по ночам её заполняли голоса, читающие вслух:
– Няо. Му. Шань. Юй.
Мы все понимали: если проговорится хотя бы один, накажут всех – даже тех слуг, кто не ходил на уроки. Поэтому мы верили друг другу и хранили тайну.
С приближением Праздника середины осени в садах начали появляться целые стайки лунноцветных кроликов – они тихо попискивали, резвясь среди кипарисов. Мы видели их из окна: их шёрстка мягко светилась в темноте.
При дворе установилось затишье. Наложницы перестали пытаться унизить меня. Больше не было ни пролитого чая, ни порванных струн на эрху, ни крыс, нарисованных на веерах. Возможно, остальные наконец поняли, что с таким принцем, как Тэрэн, не удастся играть в игры, ради которых они сюда явились. А может, они начали бояться меня, как и предсказывал Цыи.
Я поймала себя на мысли, что это мне даже нравится.
По ночам Тэрэн всё так же причинял мне боль. На самом деле, он стал ещё более жестоким, чем прежде. Но каким-то образом эта боль казалась не такой сильной, потому что я сама перестала быть одинокой и беспомощной. Теперь я знала: однажды страданиям придёт конец, подобно тому как солнце прогоняет ночной холод. Мне нужно было лишь дописать свою поэму.
О её существовании знала только Пеночка.
– У меня готовы три страницы, – поделилась я с ней однажды вечером, когда все остальные ученики и Цыи уже ушли. Я приподняла половицу в гостиной и развернула спрятанный там свиток. – Помнишь истории Хэсиня, которые я тебе пересказывала? На их основе я и начала писать своё заклинание. Но теперь застряла. Не знаю, куда двигаться дальше.
– Дайте-ка взглянуть. – Пеночка подняла лист к лунному свету у окна над мандариновым деревцем. Она спросила у меня значение нескольких иероглифов – пока она читала не так бегло, как я, – а затем тихонько рассмеялась. – Это злые стихи, госпожа Инь. Когда вы пересказывали мне истории Хэсиня, я не припомню, чтобы в них было столько гнева.
Поэзия – это истина и чувство. Записывая эти строки, я не слишком задумывалась над словами – лишь следовала порывам своего сердца, как описывал это Тэрэн. Я писала о полной луне в Обители, о разбитой мандолине, об утках-мандаринках на водной глади. О столпе света в бурю – и об испуганном голосе императора Юнкая во тьме.
Горе, беспомощность, страх – всё это было в рассказах Хэсиня.
Но гнев был моим.