Вэй, а не «госпожа Инь». В Тэньше обратиться к человеку по личному имени, а не по титулу можно было либо из неуважения, либо в знак близости – или искренности намерений. Не было сомнений, что именно он хотел выразить. Хэсинь хотел, чтобы я знала: он просит прощения искренне.
Но всё же одно я не могла понять:
– Почему вы так преданы принцу Тэрэну, если знаете, каков он на самом деле?
Он покачал головой.
– Предан? О нет, – сказал он тихо. Затем шагнул ближе и поднял рукав, открывая шрам на ладони: это был иероглиф. – 忠 – Чжун – слово Предков, обозначающее верность. Сейчас этот обычай ушёл в прошлое, но, когда я был мальчиком, евнухи по традиции приносили клятву верности не отдельным принцам или наложницам, а самой Тэньше. Так что, отвечая на ваш вопрос: я предан только своей стране. Просто так случилось, что принц Тэрэн – избранник своего отца, тот, кому предназначен Небесный Мандат, законный наследник Тэньши. И даже если я презираю его не меньше прочих, клятва обязывает меня помочь ему стать императором.
Я внимательно рассмотрела шрам – он был чёрный, точно выжженный огнём.
– А принц знает об этом?
– О том, что я не предан ему? Или о том, что я его презираю? – Тихий, безрадостный смешок. – Не имеет значения. Ответ один: он знает. Поэтому он и доверяет мне.
Я поняла всё в тот же миг. Тэрэн знал, как сильно его ненавидят. Он ни на миг не поверил бы утверждению, будто кто-то верен лично ему. Но в то, что кто-то остаётся на его стороне ради служения Венцу… в это мог поверить даже такой человек, как Тэрэн.
«Во многом похоже на то, как я отношусь к Цыи», – с горечью подумала я. Я не тешила себя надеждой, будто евнух служит мне из личной приязни. Но он был жаден до власти и беспощаден в своих честолюбивых притязаниях – и в этих вещах я могла быть уверена так же твёрдо, как в восходе солнца.
– Вы пришли сюда не для того, чтобы говорить обо мне, – заметил Хэсинь.
Я покачала головой:
– Я пришла, оттого что хочу понять, почему принц стал таким. Хочу послушать истории, которые вы знаете, если вы согласитесь ими поделиться.
Поэзия – это истина и чувство. Если я хочу убить Тэрэна прежде, чем он станет императором, мне нужно найти и то и другое.
– Ба однажды сказал мне, что все дети рождаются добрыми. Жестокости они учатся уже потом.
– Добрыми… – Глаза Хэсиня наполнились слезами. – Да ведь он и был таким. Нежным и чутким ребёнком, с необыкновенным поэтическим даром. Он горячо любил брата. Они с Маро были так тепло привязаны друг к другу, что даже их отец с трудом в это верил. Ничего общего с тем, что мы видим теперь, – дружба сменилась яростной ненавистью.
Мне вдруг вспомнились слова Миньмы, сказанные в экипаже по дороге сюда: «Эти двое грызутся за Венец с тех самых пор, как научились понимать, что он означает». Но, выходит, это было неправдой. Может быть, даже городские девушки знали далеко не всё.
– Тогда что же произошло?
Он одарил меня печальной, мечтательной улыбкой.
– Я расскажу вам – если вы наберётесь терпения и простите мне мои отступления. Начну я не с последнего принца, которому служил, а с самого первого. Чтобы прийти к истине во всей её полноте, госпожа Инь, нам придётся начать с самого начала.
Глава 18 Обитель
Глава 18 Обитель
Упадок династии Азалий начался с деда нашего принца. Его прозвали Весёлым Императором. Девизом его правления было Юнхуань – «вечное веселье».
Я же знал его под именем Цзиньчжа.
Я встретил его вскоре после того, как попал во дворец, – тогда мне было шесть лет, и меня уже оскопили. Он был на год младше меня: умный, но избалованный ребёнок. Как принц второго ранга – сын покойного брата императора, – Цзиньчжа не проявлял ни малейшего интереса ни к учёбе, ни к делам двора. Вместо этого он целыми днями играл со мной и другими юными евнухами.
Одним из его любимых мест было озеро в потайном месте на середине горного склона. Тёплое, в окружении пышной зелени, с огромным водопадом, низвергающимся в него с одной стороны, – это было лучшее место для прогулок принца, где его никто не тревожил. Он называл его своей Тайной Обителью. Когда мы подросли, оно стало просто Обителью.
– Хэсинь, иди купаться со мной! – звал он меня, плескаясь на глубине. – Такой чудесный летний день! Ты что, до вечера собираешься торчать на камнях?
Если я отказывался, он жестоко дразнил меня.
– О, Хэсинь, – смеялся он, брызгая на меня прохладной водой. – Думаешь, без своего дружка ты и на воде не удержишься? Поэтому ты так боишься плавать?
Знаком печати Цзиньчжи был иероглиф Цинь. Это становилось очевидно любому, кто приближался к дворцу в ту эпоху, – потому что музыка звучала повсюду.