Во всех залах и павильонах непрестанно пели цитры. Никто не брал их в руки – струны плясали сами собой. Бамбуковые флейты, подвешенные под карнизами, тоже играли сами, чередуя радостные оды и скорбные песни. Даже сороки в соснах пели, как жаворонки. Музыка смолкала лишь тогда, когда Цзиньчжа засыпал.
Когда мы выросли, я стал его советником. Я взял на себя все ненавистные ему дворцовые дела – примерно так же, как сейчас на службе у Тэрэна. Я вёл всю переписку Цзиньчжи, принимал его просителей, заключал тайные союзы и обещал услуги от его имени. Поскольку в то время он был лишь принцем второго ранга, его безразличие к политике меня не заботило. Тогда уже был другой наследник с печатью – принц Хань, сын императора; он был добродетелен и умел призывать молнии.
А затем Хань и император погибли. Оба в один день.
Это была честная смерть – без заговора и злого умысла. Смерть на поле боя. Император Шоуюань уже десять лет неустанно вёл наступление на соседей и к тому времени вместе с сыном покорил большую часть Нагорий. Но прежде чем они успели победить последнего из царей Цивида, с горы сошла лавина – и стёрла с лица земли их лагерь.
– Я собираюсь сбежать, – сказал мне Цзиньчжа в ту ночь, когда мы получили это известие.
Мы сидели на камнях у края Обители, опустив босые ноги в прохладную, прозрачную воду. Цзиньчжа прижимал к груди мандолину, круглую, как полная луна над нашими головами, и рассеянно перебирал струны.
– Ваше Высочество, – ответил я, – вы знаете, что это невозможно. Вы – последний носитель печати в мире. Если вы не примете Венец и не возглавите страну, то кто это сделает? Если вы не продолжите род и не произведёте на свет сыновей, кто сохранит магию нашей ди-настии?
Он начал перебирать струны быстрее, с вызовом.
– Неужели обязательно кому-то владеть Венцом? – спросил он. – Неужели непременно должны рождаться новые сыновья с небесной магией?
– Да, – подтвердил я в замешательстве. – Так устроено наше государство, так повелось со времён Первого Императора.
Он сердито пнул воду, и рябь раздробила отражение луны.
– Мне всё равно. Я убегу. И я приказываю тебе идти со мной.
– Я не могу, Ваше Высочество. Если вы уйдёте, кто-то должен остаться во дворце и разбираться с тем хаосом, который вы оставите после себя.
Он почти рыдал:
– Ты правда меня не отпустишь? После всех твоих слов о том, как я тебе дорог, ты хочешь заставить меня сражаться с этим мерзким драконом? Братьналожниц ?
– Я вас ни к чему не принуждаю, Ваше Высочество. Вы – наследник. Вы вольны делать всё, что вам угодно.
Он швырнул мандолину через заводь. Она разбилась о камни, дерево раскололось на острые щепки. Пара уток-мандаринок с криками взмыла в небо.
Он не сбежал.
Спустя несколько недель мы собрались на Небесной площади, чтобы наблюдать за Увенчанием. Десять тысяч зрителей заполнили все три террасы и возликовали, когда Цзиньчжа – вместе со своими лучниками, конниками и мечниками – одолел дракона.
После этого он заполнил свой Внутренний двор. Из дальних провинций свозили красавиц, которыми он овладевал по две или три за раз. Он брал их во внутреннем дворике под осыпающимися лепестками магнолий, он брал их в Обители за водопадом, он брал их на покатых крышах своих павильонов, залитых лунным светом. В конце концов у него родилось семеро сыновей, отмеченных печатью. Больше, чем у любого императора Тэньши в истории.
В конце концов Цзиньчжа последовал моему совету. Он принял Венец – и продолжил род.
Но это был последний раз, когда он послушал меня. Взойдя на престол, он вскоре понизил меня до мелкой должности управляющего дворцом, а Внешний двор наполнил льстецами.
– Ваша красота столь же проникновенна, как ваша музыка, – пели они сладкими голосами, и Цзиньчжа смеялся, смеялся без конца.
Так и начала увядать династия Азалий: словно цветы магнолии, чей срок подошёл к концу. Да, отец Цзиньчжи вновь открыл Цайянский коридор, а в правление его деда начался золотой век магии слова, но юный император не приумножил их наследие. Единственное, чему он соответствовал, – это девизу своего правления: Юнхуань. Он устраивал расточительные празднества – с музыкой и нескончаемыми пирами, тянул деньги из казны, осыпая роскошными подарками тех, кто его превозносил. Он забирал с северных границ юношей, которые должны были защищать стену, – чтобы они танцевали для него.
Он изменился. Он больше не был Цзиньчжой – тем великодушным и пылким мальчиком, которого я знал; он стал императором Юнхуанем. Он был продажен и ненасытен, властен и горд. И, что превыше всего остального, он всегда был весел.
Потому, госпожа Инь, вас не должно удивлять, что его сыновья решили: он должен умереть.
Не будь династия столь сильна изначально – а она была сильнейшей за всю историю Тэньши, – она, несомненно, не пережила бы правление Весёлого Императора. Но старую крепкую секвойю не повалить одним ударом топора, и, несмотря на бесконечные набеги в Цайянском коридоре, несмотря на ослабление северных границ и вторжения на южное побережье, Тэньша устояла. Всё это я говорю к тому, что, когда наконец разразилась междоусобная война, ещё оставалось подобие страны, за которую стоило сражаться.
Я пытался его предостеречь.
Я пытался растолковать императору Юнхуаню, что его старший сын вступил в сговор со вторым, чтобы свергнуть отца. Что шестой сватается к одной из принцесс Южного Мейра – враждебной державы. Я убеждал его быть особенно осторожным с пятым сыном, Мучжой, чей изворотливый холодный ум пугал даже меня.
– Я никогда не видел человека, столь жадного до власти, Ваше Величество. Он словно змея, поджидающая удобный миг для нападения.