Я попыталась сдержать рыдания, но не смогла, и с губ сорвался слабый жалкий всхлип. Я понятия не имела, куда целятся воины на поле боя.
– Не бойся, – сказал он, видя, что я не двигаюсь. – Благодаря моей печати я могу не только повелевать клинками, но и исцелять нанесённые ими раны. Давай же.
Это был тот же почти ободряющий тон, каким он говорил с Чжэнь. «Не бойся. Я не слишком метко целюсь». Всё ещё содрогаясь, я подвела острие к мягкой плоти живота. Этого он хотел?
Мой разум изо всех сил вопил: «Нет, нет, не делай этого!» – но я усилием воли загнала свой ужас поглубже, зажмурилась и одним решительным движением двинула меч на себя.
Он не поддался.
Открыв глаза, я увидела, что печать принца светится. Он использовал свою магию, чтобы остановить клинок.
– И не туда, – сказал он. – Рана в живот смертельна, Вэй. Мы лишь испытываем мою магию, а не пытаемся тебя прикончить. Я сказал, что могу залечивать раны, а не творить чудеса.
Сердце так бешено колотилось, что я чувствовала, как его биение отдаётся в рукоять меча. Сглотнув, я поднесла клинок к ноге. На этот раз ничто его не удержало, и лезвие вонзилось мне в бедро.
Боль полоснула меня раскалённым железом. Что-то среднее между стоном и судорожным вздохом вырвалось из горла – потом снова и снова.
– Глубже, – сказал принц.
Было так больно, что перед глазами всё поплыло; я уже рыдала навзрыд, не в силах остановиться. Но я всё равно подчинилась – я делала всё, чего он требовал, как и в первую ночь. А разве у меня был выбор?
Он и в ту ночь не стал оплодотворять меня.
Перед тем как мы легли, он залечил мою рану заклинанием из своих запасов, как и обещал. Затем лёг и больше не проронил ни слова.
Сидя на краю постели и наблюдая, как Арицинский Щит лениво кружит вокруг его спящей фигуры, я гадала, не скрывает ли он какую-то ужасную тайну. Может, он болен. Может, кто-то проклял его, лишив возможности зачать ребёнка. А может, под этим порочным лицом скрывается истинный демон – с козлиными ногами и чешуйчатым змеиным брюхом, и никто об этом не знает, потому что никто не видел его без одежды.
Моя нога была цела, на коже не осталось ни следа, будто ничего и не случилось. Но сама я больше не была целой – я была сломлена и напугана. Даже магия не могла восстановить потерянную кровь, и от мучительной стучащей боли голова словно раскалывалась изнутри. Почему, спрашивала я Предков снова и снова, недостаточно того, что я потеряла Живокость и остальных своих братьев и сестёр, того, что я родилась никчёмной девчонкой? Почему кто-то ещё должен причинять мне боль?
Тэрэн вызывал меня часто. Не каждую ночь, не каждую неделю, но достаточно часто, чтобы всякий раз, когда дневной свет начинал меркнуть, а тени от оконных решёток на полу становились длиннее, у меня учащалось дыхание. От заполошного биения сердца теснилось в груди. Во рту появлялся вкус горькой желчи лишь от одного предчувствия стука Хэсиня в мою дверь, который неизменно сопровождался ужасными словами: «Его Высочество призывает вас к своему ложу».
То, что астроном говорил нам о лунном цикле, оказалось ложью. Принц вовсе не распределял исполнение долга между всеми наложницами Внутреннего двора, согласно движению луны. Он даже ни разу не призвал двух своих Благородных супруг. Единственной, кого он желал видеть, была я. И делал он это не ради того, чтобы исполнить свой долг и оплодотворить меня во имя продолжения рода, – но лишь с целью подвергнуть меня жестоким истязаниям.
Однажды ночью он велел наполнить бадью грязной водой, полной тины и болотной осоки – той, что растёт в рисовых полях. Потом заставил меня выпить как можно больше, не позволяя сделать ни шагу в умывальную.
– Я слышал, – сказал он, – что рисовые поля нарочно затапливают, чтобы урожай рос. А раз ты тварь из рисовых полей, рождённая в грязи, я решил, что и тебя следует «полить» подобающим образом.
В другую ночь меня встретила бочка, в которой копошилась сотня голодных крыс.
– Раз уж ты так далеко уехала от своей деревни, я доставил тебе сюда частичку дома.
При помощи парящего клинка он обмазал меня каким-то варевом из протухшего мяса и силой заставил влезть в бочку. После этого «частички дома» облепили меня целиком – невозможно было забыть их липкие влажные тельца, скребущие по моей коже коготки и тошнотворный мерзостный смрад шерсти и разложения.
Ещё одной ночью он повёл меня в Частокольный сад – самый большой сад Восточного дворца.
– Раз ты ещё не привыкла к великолепию Дома, Вэй, я хочу поделиться с тобой его красотой.
Он подвёл меня к пруду, окутанному дымкой и лунным сиянием.
– Полюбуйся карпами, – сказал он, и три десятка мечей сомкнулись вокруг меня клеткой и загнали под воду, удерживая там, среди рыб. Если я кашляла или барахталась, он говорил, что я недостаточно признательна, и отправлял меня любоваться карпами заново.
Сначала я пыталась понять его. Если его жестокость подчинялась какой-то логике, рассуждала я, возможно, я сумею научиться избегать того, что вызывает его гнев.
Но вскоре стало ясно: никакой логики нет. Если я заговаривала с ним, он причинял мне боль. Если отказывалась говорить, он считал это оскорблением и причинял мне боль. Он ненавидел, когда я пугалась, и ненавидел, когда я злилась, и ненавидел, когда я пыталась скрыть и то и другое и говорить с ним по-доброму. Моё невежество заставляло его обращать против меня клинки, равно как и малейший намёк на сообразительность. В те дни, когда я плакала, он мучил меня сильнее всего.
Может быть, желание причинять людям боль было для него позывом сродни зуду. Зуду, который не даёт покоя, пока не почешешь свербящее место. Может быть, именно поэтому он выбрал меня своей Наречённой императрицей – единственную, кого мог вызывать к себе, не возбуждая подозрений при дворе. За мной не стояла влиятельная семья, у меня не было никаких политических связей. Он мог истязать меня бесконечно, и я ничего не могла сделать – только терпеть.
Глава 13 Дни