– Он убьёт его! – вскрикнул кто-то в толпе.
Он и вправду собирался это сделать. Я беспомощно наблюдала, как Маро подошёл к Тэрэну, сжал обеими руками его горло и оторвал его от земли.
Меня охватило такое отчаяние, будто на мою голову обрушилась целая гора. Всё кончено. Отныне всё правда кончено. Тэрэн умрёт, а Маро подчинит себе уже укрощённого дракона и станет императором. А поскольку я предала Маро, поскольку не применила поэму духа сердца, как обещала, он…
Я затаила дыхание. Погодите.
Поэма духа сердца.
Кровь заструилась в жилах быстрее. Я едва ли не бегом бросилась обратно в шатёр. Моя часть террасы опустела: все зрители волной хлынули к перилам на противоположной стороне арены, поближе к братьям, чтобы не пропустить развязку. Поэма духа сердца. Я выхватила перо и принялась лихорадочно писать на ковре один иероглиф за другим: строки, которые знала наизусть.
Боковым зрением я видела, как Тэрэн бьётся в удушающей хватке брата. Рот его был открыт, он задыхался, его лицо приобрело пугающий багровый оттенок. Он снова попытался призвать свои клинки – печать Дао мерцала, как гаснущее пламя, – но, судя по всему, его магия была исчерпана до дна. Мечи лежали на земле неподвижно. Он слабо пытался разжать чужие руки на своём горле, но всё было тщетно. Маро держал его крепко.
У меня было очень мало времени.
Поэма духа сердца была создана в начале эпохи Пепла, рассказывал мне Цыи, как мощное производное от более распространённого исцеляющего заклинания.
Это заклинание, способное найти путь прямиком к сердцу.
Возможно, оно не должно непременно нести смерть. Я торопливо выводила один иероглиф поверх другого, строку за строкой. Возможно, отыскать сердце не значит обречь его на гибель. Возможно, это заклинание, напротив, подарит ему жизнь.
Мне не приходилось сильно менять свою поэму. В ней уже было всё, что нужно. Если изменить обрамление истин, изложенных в ней, добавить ещё несколько иероглифов, напитать их моим новым намерением, она поведает совсем иную историю. Историю не о трагедии или страдании, а о радости, о любви.
Тот маленький принц на мосту – разве не так он исцелил карпа? Его первое Благословение, рождённое из чутья и простого сострадания, было одой, очень похожей на эту. Каким бы юным он ни был тогда, он взглянул на малую жизнь и увидел не страдания, а её жизненную силу.
«Я вовсе о величии не грежу. Я вовсе не желаю возродиться в иной эпохе, месте или жизни – лишь только здесь цветами любоваться».
Крики в толпе становились всё громче. Десять тысяч зрителей в ужасе наблюдали, как угасают слабые попытки Тэрэна сопротивляться. Вскоре он совсем перестал бороться. Его руки безвольно повисли вдоль тела.
У меня так вспотели ладони, что я едва не выронила перо.
«Взгляните на него, – молила я Предков, выписывая всё больше и больше иероглифов на ковре. – Взгляните и признайте его жизнь достойной продолжения. Взгляните, каков он есть».
Тэрэн совсем кроха, визжит от восторга, после того как Маро стащил для него сладкую лепёшку с пиршественного стола. Тэрэн и Маро сидят на крыше пагоды, свесив ноги навстречу весеннему ветру: они играют в «поединок двустиший» там, где их не слышат взрослые. Тэрэн пробирается в Рассветный павильон, приподнимается на цыпочки, чтобы дотянуться до подоконника, и пытается помочь брату написать первое Благословение.
«Ма-ро! Это чувство! Поймай его! Поймай его в стих!»
Тэрэн с братом в горной крепости: они смотрят, как рассвет разливается ярким сиянием над Героем-Исполином, Драконьим Конём и Царём Демонов. Тэрэн в их общей холодной комнате: они обнимают друг друга и плачут из-за пылающей звезды. Тэрэн в покрытом мхом тоннеле: после того как Маро упал в обморок, он укутывает брата собственным плащом, чтобы согреть. Тэрэн, прячущийся под кухонным столом: он знал, что брат будет в ярости, но всё равно выдал его тайну, чтобы спасти ему жизнь.
«Прости меня десять раз. Прости меня сто раз. Прости меня тысячу раз».
Тэрэн в Тецзе, среди войны и страданий, сочиняет будущий Арицинский Щит. Быть может, в военном лагере при свете дня, быть может, в своих роскошных покоях в Башне Пурпурной Цапли при свете камина. Семь долгих лет он трудился над самым сложным заклинанием в истории, чтобы удержать брата у края бездны.
Это всё же была поэма о любви. Поэма духа сердца, которую я лихорадочно писала прямо сейчас – она и вправду была о любви.
Принц больше не шевелился, его тело лишь изредка содрогалось в уродливых предсмертных спазмах. Но Маро всё равно не разжимал рук на его горле, без сомнения желая удостовериться, что достиг цели. Потерпев неудачу в прошлый раз – когда один его наставник погиб, а другой осудил его, – теперь он не хотел рисковать.
«Ещё несколько строк, – в отчаянии думала я. – Тэрэн, держись, оставайся с нами!..»
Я хотела показать Предкам не только его любовь к Маро. Он питал это чувство и к другим. Его любовь к своей стране, пусть и более сдержанную, чем у его брата: «Я не настолько порочен, чтобы погубить династию». Его любовь к друзьям, что пробыли с ним столько лет: я не забыла, как он прятал Воробушка под плащом, чтобы согреть, и сияющую радость на его лице, когда он воссоединился с Ню-Ню. Любовь к литературе, пронесённую через всю жизнь: сколько я его знала, он не переставал читать или слагать стихи.
Предки, теперь вы видите? Это его история. Его подлинная история.
Даже став взрослым, он не утратил эту любовь. Я сама была тому свидетельницей. В храме, бросая вызов метели, он неустанно рубил лёд; его попытка перенести карпов в тепло была тщетной, но вот любовь – искренней. В Частокольном саду он раздвигал ветви сливы, только чтобы посмотреть, как птенцы играют в гнезде, на балконе Башни Душевного Спокойствия он написал целую поэму для случайно найденной улитки. Для существа столь малого, что большинство даже не обратило бы на него внимания.
«Вэй, скорее, принеси мне кисть и тушь!»
Всё это уже было в моей поэме. Но увидят ли это Предки так, как вижу я?