«Узилище» – не совсем точное слово. Тюрьма была построена на горном склоне; каждая камера представляла собой открытый выступ, и в заключении меня держали не стены, а головокружительная пропасть с трёх сторон – настолько глубокая, что невозможно было различить отдельные деревья в долине. Даже река Арицина, изгибавшаяся внизу, казалась не шире пальца.
Ветер на такой высоте был свирепый. Перед ним склонялись даже древние сосны, растущие из скал: они гнулись и дрожали, словно луговые травы в Тецзе. Я забилась как можно глубже в нишу своей камеры, силясь не дрожать от пронзительного холода, проникающего сквозь плащ.
Приказ взять меня под стражу никак не мог исходить от мужа. В этом я была уверена. И хотя я немного переживала перед встречей с ним – и неизбежным столкновением из-за моей поездки в Тецзу, – но всё равно знала, что он бы не стал сразу переходить к казни. Мы уже достаточно сблизились, чтобы он, по крайней мере, сначала поговорил со мной.
К тому же он ни за что в жизни не стал бы возиться со всей этой канцелярской волокитой. Он бы просто пронзил меня мечом, а то и двумя, а будь моё преступление достаточно тяжким, устроил бы свои обычные жестокие игры, чтобы я умирала как можно медленнее. Но точно не отдал бы страже обезличенный приказ бросить меня в темницу.
Неужели какая-то из наложниц наконец нашла повод сместить меня? Или императрица придумала новый способ от меня избавиться?
На третий день заключения за мной пришли двое стражников Дома Азалий. Меня привели в главный зал Восточного дворца – Чертог Божественной Гармонии, туда же, где почти год назад меня прилюдно осматривал лекарь.
На этот раз присутствующих было куда больше. Места между колонн занимала привычная свита придворных и министров, но были и чиновники, прибывшие издалека. На их огромных знамёнах были начертаны названия земель за пределами центральных провинций, мест, которые я знала только по картам. Теперь, когда из невесты Тэрэна я стала его женой, мои испытания, должно быть, сделались ещё более увлекательным представлением.
Пока стража тащила меня к помосту, я мельком увидела Тэрэна: он стоял в дальнем конце зала, один. Но в отличие от прошлого раза, когда угадать его чувства было невозможно, сейчас его лицо напоминало тёмную тучу ярости. Знак печати часто мерцал от волнения.
По какой же причине, подумала я, он так гневается, что даже не пытается это скрыть?
Судья в пурпурной накидке прошёл вперёд: мимо императрицы, Маро и остальных принцев.
– Сейчас мы проведём испытание на измену, предписанное Небесами, – объявил он звучным голосом. – Оно поможет определить, запятнано ли тяжким преступлением сердце женщины, именуемой госпожой Инь. Если это так, Предки покарают её болью. Если же она невиновна, то останется невредимой.
Несколько помощников развернули передо мной три больших свитка и подали длинную вязовую ветвь.
– Выбери один из них и перепиши, – велел судья, взмахнув широким рукавом.
Я судорожно сжала ветвь и взглянула на свитки.
Это были Благословения. Два крайних оказались именно такими, как описал судья: заклинания, причиняющие боль, предназначенные для пыток заключённых. Третье, посередине, не обладало никаким действием. Любой другой девушке пришлось бы молить Небеса направить её руку, но так как я умела читать, то сразу поняла, какой выбор будет верным.
«Если она невиновна, то останется невредимой».
Но в то же время что-то здесь было не так. Почему мне не сказали, в чём меня обвиняют? Почему у императрицы в окружении людей из клана Сунь такой довольный вид?
И почему Тэрэн так зол?
Я снова взглянула на него – он стоял позади толпы, нервно потирая руки. В каком бы преступлении меня ни обвиняли, оно, должно быть, бросало тень и на него. И хотя в прошлый раз всё было так же, тогда с ним был Хэсинь, евнух смог бы успокоить его, и…
Постойте. Я узнала этот гнев.
Это было не желчное презрение, которое Тэрэн выказывал императрице во время нашей свадьбы, и не жалостливое раздражение, которое он часто проявлял ко мне. Это была чистая, неистовая, необузданная ярость – такая же, как в ту ночь, когда я убедила его в измене Хэсиня. В ту ночь, когда я заставила его поверить, будто евнух вместе с Маро готовятся свергнуть его, подделав доказательства моей грамотности.
Это вовсе не было «испытанием на измену». Это была проверка на грамотность.
Будь у них достаточно улик, экзамен бы не понадобился. Но в их отсутствие Дому нужно было удостовериться наверняка.
Дрожащей рукой я подняла вязовую ветвь. Я не стала переписывать безопасное третье заклинание, а вместо этого повторила одно из пыточных. Я выводила знаки неуверенно, неумело – так, как это делал бы человек, не знающий грамоты, подражая тому, как дедушка Хар чертил то Благословение на холме.
Не успела я вывести и трёх иероглифов, как пришла боль. Судорожные спазмы сотрясали моё тело, мешая удерживать ветвь. Один раз я даже выронила её, но судья лишь посмотрел на меня сверху вниз и бросил: «Продолжай», и я неловко подобрала её снова.
Когда всё закончилось, он заменил свитки на три других.
– Снова.
Я выбрала ещё одно пыточное заклинание. На этот раз боль была ещё страшнее. Казалось, каждая жилка в моём теле охвачена огнём, а по венам струится поток всепожирающего пламени. Я прикусила изнутри щёки и зажмурилась, чтобы не кричать, но из-за этого пришлось прервать письмо. Стоило ветви замереть, как судья толкнул меня ногой и приказал: «Продолжай». Я заставила себя открыть глаза и закончила заклинание.
Затем последовал третий круг – на этот раз я выбрала безопасный свиток, так как было бы подозрительно, если бы мне ни разу не повезло. На четвёртом я закричала, поскольку больше не могла сдерживаться. Боль была невыносимой. Ничего подобного я не чувствовала никогда в жизни.
Я продолжала писать. Пятый круг, шестой. Из носа и рта закапала кровь, оставляя на полу алые капли. Седьмой, восьмой – стоило мне закончить одно заклинание, как судья тут же выкладывал три новых. Я чувствовала, как моё тело слабеет, а разум угасает. В какой-то момент я лишилась чувств. Когда я очнулась на полу, дрожа, передо мной лежал новый набор свитков.