Со звуком, похожим на смешок, Тэрэн отпустил её. Затем обвёл взглядом остальных зрителей, на лицах которых читались различные оттенки ужаса.
– Что ж. Похоже, мы пришли к согласию. Я – император. И как император, я объявляю испытание оконченным.
Глава 57 Долг и недостатки
Глава 57 Долг и недостатки
Я проснулась от крика огромной серой кукушки, усевшейся на подоконник. Когда она расправила крылья, маховые перья в лучах летнего солнца показались почти прозрачными.
«Бу-гуу», – тоскливо стонала она. «Бу-гуу, бу-гуу», – словно неприкаянный призрак.
Затем она улетела куда-то в гущу кипарисовых крон.
К некоторому своему удивлению, я обнаружила, что не умерла. Я поняла это по собственным ощущениям: боль не прошла, она всё ещё разливалась по телу огненной рекой.
Ми Юн в синем платье подошла к постели, чтобы дать мне лекарство и жидкую рисовую кашу. Я не могла шевелиться, и ей пришлось кормить меня с ложки, но всё это время у меня никак не получалось избавиться от мысли, до чего же она не похожа на Пеночку.
Она успела скормить мне лишь несколько ложек, прежде чем мои глаза закрылись, и я снова погрузилась во тьму.
Иногда ко мне заходили императорские лекари. Заглядывали и другие наложницы, приносили скромные дары: цветы и безделушки. Почти никто из слуг меня не навещал – в конце концов, все они были чужаками, – но по ночам у моей кровати сидела Ху, молча сжимая мою ладонь, и мы вместе слушали пение птиц и шелест летних кипарисов.
Раз или два, проснувшись, я обнаруживала на прикроватном столике чайник с имбирным чаем и свечу под ним, чтобы вода оставалась обжигающе горячей.
– Как обстоят дела в моей деревне? – спросила я Ми Юн, когда снова обрела способность говорить.
Всё это время во дворце я была занята собственным выживанием, но это не значило, что я не думала о родных. Я мучительно скучала по дому. Эта тягучая, болезненная тоска порой переставала ощущаться в дни испытаний и телесной боли, но едва всё снова успокаивалось – например, в такой день, как сегодня, – она тут же возвращалась ко мне.
Служанка присела на ковёр у кровати.
– Дела там плохи, госпожа Инь. Не буду смягчать слова. Все истощены. Все тяжело страдают.
Это меня не удивило. Из прочитанных докладов и собственных впечатлений от поездки на север я и так могла сделать вывод, что прошлый год голода выдался особенно тяжёлым.
– Рассказывай.
– Урожай риса в прошлом году составил лишь три четверти от позапрошлого. Налоги в центр стали ниже, но чиновники округа Гуйшань обложили людей ещё большими местными податями. Всё это делалось скрытно, и деревенские ничего не могли с этим поделать. – Видя мой нарастающий гнев, она лишь покачала головой. – В прошлом году было несколько смертей. Вначале люди, которых я спрашивала, не называли имён, но я продолжала настаивать, пока не получила ответ.
– Говори.
– Линь Ина скончалась от заражения на почве голода. Её муж умер вскоре после этого, так как она ухаживала за ним. Шу Мэншу прошлым летом потерял сознание на рисовых террасах во время сильной жары и захлебнулся в воде. Не выжили двое новорожденных младенцев – кажется, из семей Тон и Хуэй. И ещё… один мальчик, семи лет…
Внутри у меня всё похолодело.
Нет. Только не Бао. Не может быть.
На мгновение сердце замерло в груди. Тысячи воспоминаний промелькнули единой вспышкой. Как Бао хихикает, шлёпая по воде в чеках, пока остальная семья работает в поле. Как Бао прячется за моей спиной у костра и вытирает слёзы о мою рубашку, после того как дедушка Хар рассказал особенно страшную сказку на ночь. Как Бао сосёт сладкий чернослив на Новый год. Как Бао во все глаза глядит на Благословение принца Исана, коснувшееся его сердца, и Ба говорит, что его сын вырастет великим человеком. Как Бао цепляется за мои ноги в день отъезда…
– …по имени Жуй Дань, – договорила Ми Юн.
Ох.
Долгое время я сидела молча, разум совершенно опустел от облегчения. Я и забыла, что Бао уже не семь, а девять: два его дня рождения прошли незамеченными за те полтора года, что я провела во дворце.
А затем я подумала о том, какое же я невероятное чудовище. Узнать о смерти ребёнка и иметь дерзость, иметь наглость почувствовать облегчение – это ли не крайняя степень порочности?
– Я же говорила им, – выдавила я, то ли смеясь, то ли рыдая – я и сама не знала, всё слилось воедино. – Я говорила сёстрам Жуй, что молоко Мирны нужно не мне. Я предлагала им оставить козу для Даня, чтобы он рос живым и крепким… Я говорила им, но они не слушали…
Ми Юн рассказала и о другом. О том, как счастливы были мои родители, увидев столько яблок и бочонков с соевыми бобами. Как Бао визжал и прыгал от радости, узнав, что пойдёт в школу. Как в итоге были благодарны сёстры Жуй, получившие достаточно денег, чтобы купить лекарства для больного отца. Но я не могла перестать думать о том, что Жуй Дань мёртв, мёртв, мёртв – как Живокость, как весь Кипарисовый павильон, как свинья на рынке, как многие, многие другие.