Пахло выдохшимися старыми благовониями.
Когда-то покои были украшены растениями – вдоль стен стояли кадки с бамбуком, инжиром и старыми вишнями, – но все они давно засохли и погибли.
Я никак не могла взять в толк, почему хозяйка так боялась приводить меня сюда. Комната была такой же роскошной, как она и утверждала, и выглядела совершенно безобидно.
Или, быть может, именно эта «безобидность» делала всё столь неправильным. Даже если принца окружили лучшими шелками и благовониями, заставлять его против воли выполнять обязанности по продолжению рода всё равно было жестоко.
Я вспомнила выражение страха на лицах других наложниц: в Новый год, когда они подходили ко мне с просьбами о помощи. То, как я сама была напугана в ту первую ночь, когда, прижавшись к холодной стене Кипарисового павильона, ждала, что сейчас меня поведут совершать соитие. Возможно, в этом действии не было ничего магического, но часто оно внушало не меньший ужас, чем магия.
Я обошла комнату, осматривая постель, мебель, картины на стенах, запоминая текстуру бархатных занавесей для своей поэмы. Всё это время тётушка Ама стояла у двери с таким видом, будто готова была броситься наутёк в ту же секунду, как я позволю. Когда я подошла к камину, полному пепла, я заметила внутри что-то блестящее, поймавшее блик фонаря. Я поискала, чем бы это выудить, и нашла на каминной полке золотые щипцы. Взяла их – и замерла.
Щипцы выглядели очень необычно. Один их конец раздваивался, и из центра расходились три металлических зубца.
Я уже видела этот узор прежде.
В ту ночь, когда я умоляла Тэрэна возлечь со мной и зачать ребёнка, мне удалось разъять три застёжки на его одеянии, прежде чем он меня остановил. Под полами одежды на его груди виднелось целое созвездие шрамов от трёх зубцов. Словно огненная птица истоптала его тело, подумала я тогда.
Я посмотрела на тётушку Аму, стоявшую у двери:
– Помните, что я говорила о правде?
В моём тоне не было угрозы, но слова мои, должно быть, прозвучали достаточно грозно. Она тут же разрыдалась.
– Это не я! – всхлипнула она и упала на колени. – Это она, это всё Цю-эр, не я! Я ничего не делала! Я никогда…
Она умолкла, обнаружив, что я подошла к ней вплотную – и приставила к её лбу клинок. Тот самый, что я сняла с потолка в Кипарисовом павильоне перед отъездом.
Если я чему и научилась во дворце, так это тому, что ножи убедительнее слов. Слов тётушка Ама не слушала, так что у меня не оставалось выбора, кроме как достать нож.
– Мне нужна правда, – напомнила я и вдавила остриё в её кожу.
Правда заключалась в том, что семь лет жизни юного принца его привозили в Башню Пурпурной Цапли. Семь лет его мать и тётушка Ама сообща устраивали для него «исполнение долга» и учили его «сеять семя».
«Устраивали» – так выразилась тётушка Ама, но на самом деле она имела в виду «принуждали».
«Учили его» – так она сказала, но на самом деле имела в виду, что его жестоко наказывали, когда у него ничего не получалось.
Поначалу он плакал.
Поначалу им приходилось силой затаскивать его в комнату для исполнения долга. Несколько девиц удерживали его, пока он рыдал, брыкался и кричал. Со временем он стал спокойнее. Перестал сопротивляться и сносил всё молча и неподвижно. Иногда он просил дать ему какую-нибудь из игрушек. Они мешали постельным занятиям, поэтому ему не всегда это позволяли, но порой госпожа Осень бывала в благодушном настроении и потакала его просьбе.
Это продолжалось с его девяти до шестнадцати лет, до того самого года, когда она умерла. В первые годы, пока он постоянно был в Тецзе из-за войны, это бывало чаще, почти каждый день, после – по нескольку недель подряд, когда у него появлялся перерыв в походах или обязанностях во дворце.
Госпожа Осень знала, как больно его ранит. Но ей было всё равно. «Мы уже исполнили свой долг перед страной, – говорила она в своё оправдание. – Теперь пришёл его черёд исполнять свой».
Тётушка Ама видела в этом предприятии выгоду, так что ей тоже было всё равно.
Отблеском в камине оказался Ню-Ню. Вынув неизвестный предмет, я увидела, что это окаменевшая раковина улитки. Почти вся она была покрыта сажей, лишь кое-где проглядывали кристальные спирали. Я могла только предположить, что Тигра и Воробушек тоже навсегда остались в этом камине – только мех и дерево вспыхнули куда быстрее и сгорели дотла.
– Зачем вам понадобилось сжигать его игрушки? – спросила я тётушку Аму без тени доброты.
Меня снедала ярость.
Это была не та жгучая ярость, от которой хочется броситься через всю комнату и швырнуть человека о стену. Напротив – ярость холодная. Ледяная злость, проникающая в самые глубины моего существа, настолько всеобъемлющая, что я почти оцепенела, перестав ощущать собственное тело, лишь отстранённо изумляясь этому чувству.
И дело было не только в непростительной жестокости по отношению к ребёнку – что само по себе заслуживало даже худшего, чем эта ярость, – но и в непостижимой недальновидности тех, кто сотворил это с Тэрэном, принцем, в чьих руках была магия клинков и будущая мощь династии.
Тысяча таких людей, как я, могли бы умереть, и мир бы не остановился, но, сломав такого человека, как он, можно было сломать целую страну.