Он боялся – и вполне справедливо. Утром после резни я нашла писца у себя в комнате для приёма гостей – он забился за кадку с мандариновым деревцем и дрожал там, как загнанная в угол мышь.
– Цыи, я уже говорила: пока ты остаёшься верен мне, он тебя не тронет, – то же самое я сказала ему тогда. – Теперь наш принц очень дорожит мной – это видят все во дворце. Он не причинит вреда никому из моих людей без моего позволения, и я особо просила его пощадить тебя.
После этих заверений он немного расслабился, хотя всё ещё выглядел расстроенным.
– И зачем только, – пробормотал он себе под нос, но недостаточно тихо, чтобы я не услышала, – я согласился учить вас читать?
Он отвернулся от меня и угрюмо уставился в окно, словно с ним обошлись крайне несправедливо.
В тот день, чтобы заставить его вылезти из-за дерева, я наговорила ему множество лживых слов – таких гнусных, что ещё год назад от них меня бы пробрала дрожь. Я сказала ему, что это я велела Тэрэну перебить всех слуг.
«Они умели читать, – сказала я тогда, – как тебе известно. И с каждым днём меня всё больше терзали подозрения, что они могут использовать свою грамотность против меня».
Во рту у меня стоял горький привкус пепла, но я уже начинала к нему привыкать.
«Хэсинь оказался предателем, а кто знает, сколько ещё таких скрывается во дворце? В нынешней политической обстановке лучше позаботиться о своей безопасности».
Чувства Цыи без труда читались в его глазах: недоверие, страх, отвращение. Даже такой лживый и жадный до власти человек, как он, счёл меня неискупимо безжалостной. Но это не имело значения. Мне нужно было убедить Цыи, что Тэрэном управляю я. В противном случае он мог бы решиться выдать мою грамотность Западному дворцу – в надежде, что столь ценные сведения принесут ему помилование.
Пусть обучать женщину грамоте считалось непростительным преступлением, но существовала некая грань, за которой становилось безопаснее просить милости у Маро, как бы маловероятна ни была эта милость, чем рисковать своей жизнью, служа Тэрэну. Я должна была сделать всё, чтобы мы не приблизились к этой грани.
К тому же сознание того, что Цыи меня боится, отчасти действовало успокаивающе. Мне даже стало это нравиться. Я обнаружила, что в Доме Азалий мало на что можно положиться, но страх – одна из таких вещей.
Что до Тэрэна, о нём я беспокоилась меньше. У меня уже был на примете способ объяснить, почему я отправилась в Тецзу. Опасный способ – раньше он бы ни за что не сработал, – но за последние месяцы наши отношения изменились. Теперь можно было попытаться.
Мы ехали день и ночь. Наши лошади, наделённые магией Дома, бежали быстро и без устали, но даже так времени было в обрез. Если я хотела успеть в Тецзу и обратно до конца месяца, нельзя было терять ни минуты. Даже если в дороге всё пройдёт гладко, у меня останется лишь два дня в городе Аньцинь – в сердце военного похода Тэрэна, в том месте, где прошли детские годы его матери. Два дня, чтобы отыскать среди обломков части его души, что он там оставил.
К моему удивлению, наша страна была по-прежнему прекрасна.
Конечно, правление Цзиньчжи изранило Тэньшу, но, глядя в окно, я видела всё ту же захватывающую дух землю, о которой с такой нежностью писали поэты ранних лет династии Азалий. Вдали, как в песнях, виднелись зелёные холмы, окутанные туманом, мимо них нефритовой зеленью текли реки. Высоко в небе тянулись клиньями стаи диких гусей.
Нетрудно было понять, почему все те учёные мужи влюблялись в этот край.
Но чем дальше мы уезжали от столицы, тем явственнее становился голод. Земля оставалась зелёной, вокруг ещё цвели цветы раннего лета, но почти всё съедобное уже погибло. Тутовые деревья стояли поникшими, соя засохла. Порой за окном долгое время стелились призрачно-бледные выгоревшие пшеничные поля. Иногда я замечала на этих полях людей – таких худых, что одежда болталась на них мешком, словно чужая.
Когда мы проезжали первую деревню, я отвела глаза от занавешенного окна, не в силах смотреть туда. Я не желала надрывать себе сердце видом больных стариков, матерей с запавшими глазами, маленьких детей, которые едва научились ходить, но у них уже видны выступающие рёбра. Я не хотела видеть дыры в крышах деревенских домов, поглощающие свет низкого тусклого солнца.
Но после я стала принуждать себя смотреть – потому что не смотреть казалось ещё более неправильным. Теперь, когда я сидела в удобном экипаже, сытая, облачённая в мягкие шелка, не смотреть было равносильно забвению. А когда я вернусь во дворец, где пиршественные столы ломятся от яств, а ветви грушевых деревьев клонятся к земле под тяжестью плодов, мне нужно будет помнить о таких местах.
Мы раздавали всё, что могли. Я велела Цыи рассчитать, какими припасами мы можем пожертвовать – едой, одеждой, целой обувью, – чтобы раздать их в деревнях. Когда люди спрашивали, кого благодарить, я называла Рисовую Жену. Я рассказывала им историю о девушке, выросшей в деревне, но каким-то чудом дожившей до того, чтобы выйти замуж за наследного принца.
– Именно она поддержала поручение моего мужа, – говорила я, и Цыи кивал, подыгрывая мне.
Я делала это не из тщеславия. Я вспоминала все те холодные новогодние утра, когда никто не приезжал в город одарить нас Благословениями. Я вспоминала ту ночь на холме, когда искра коснулась сердца Бао и все – пусть даже ненадолго – поверили, что величие возможно. Я представляла себе все те письма, что получила после свадьбы: в них просили Императорский Дом о таких вещах, о которых раньше никто не смел заикнуться.
Теперь я ощущала неким глубинным чутьём, как важно для народа верить. Верить, что там, далеко, в столице, за неприступными стенами дворца, где обитает магия и невообразимая власть, есть хотя бы один человек, которому не всё равно, который думает о них. Называя имя Рисовой Жены, я лишь говорила жителям деревень то, что когда-то мечтала услышать сама.
Неподалёку от Тецзы я написала своё первое Благословение.
Мы ехали извилистой просёлочной дорогой через округ Торуань. У берега старой реки, под сенью древних лиственниц, я заметила сельское кладбище. У надгробий лежали засохшие лютики, валериана и дикие астры. По обычаям Луани, покойным, мимо которых пролегал путь, полагалось выказывать почтение, чтобы умилостивить их призраков, поэтому я отослала Цыи и слуг и пошла к могилам одна.
Лишь на нескольких могилах были высечены имена. По-видимому, немногие семьи могли позволить себе нанять писца, чтобы перевести имя в письменные знаки, и делали это главным образом для глав родов или старших сыновей. Ещё реже встречались описания – слова, повествующие правду о прожитой жизни. Я поклонилась всем могилам по очереди. Под одним из безымянных холмиков оставили маленькую куклу. Волосы у неё были из пряжи, платье из старого хлопка, а под круглыми чёрными глазами улыбались нарисованные чёрной тушью губы.
Перед этой куклой я замерла без движения. Я долго смотрела на неё, пока на западе не начало садиться солнце, окрашивая небо в маково-красный. И тогда вся моя скорбь, печаль и горькая ярость, копившиеся годами, разом выплеснулись наружу.
Когда я начала выводить на земле стихотворение, сначала оно посвящалось той безымянной девочке. Но вскоре строки стали песнью и для моей сестры Живокости, и для двух моих старших братьев, и для тех детей, что родились между ними. Песнью для Ба и Ма, для моей деревни, изнывающей от голода.
Для несчастного, опозоренного Пимы в столице. Для других евнухов, которых привозили во дворец испуганными малышами. Для Ху, служанки с отрезанным языком. Для всех слуг Кипарисового павильона, которые когда-то рассказывали друг другу истории у огня, а теперь умолкли навеки.