Это были всего лишь крупицы правды. Достаточно значимые, чтобы сблизить меня с Тэрэном, но не настолько, чтобы всерьёз навредить Маро и общим усилиям его союзников. От меня Тэрэн узнал, что Западный дворец ведёт переговоры с исторически державшимся вне политической борьбы кланом Цзинь, – и успел отправить посла с встречным предложением. Он узнал, что в одной из его армий есть шпион, и немедленно распорядился начать расследование. Он узнал, что Маро ввозит с Запада новые дорогостоящие лекарства, пытаясь продлить жизнь императора. Что каждую неделю старший сын навещает отца в его опочивальне и, держа за руку, поит лекарством с ложки.
Тэрэн не стал ничего предпринимать против лекарств.
– Это не сработает, – сказал он с презрительной усмешкой. – Маро до сих пор цепляется за надежду, будто отец выбрал меня лишь потому, что был болен и одурманен лекарствами. Он думает, что если сумеет исцелить императора, если тот однажды проснётся с ясной головой, то отзовёт своё решение. Мой брат ещё больший глупец, чем я думал.
И всё же эти крохи сведений помогали завоёвывать его доверие. Чем больше он полагался на меня, тем реже и слабее причинял мне боль – пока наконец не прекратил совсем.
Он даже начал призывать меня среди дня. Велел сопровождать его на трапезах, во время молитв и ритуалов, на долгих прогулках по Частокольному саду. Он по-прежнему не доверял мне до конца, да и не думаю, что я ему хоть сколько-нибудь нравилась, но, по крайней мере, он больше не чувствовал нужды внушать мне страх. Похоже, это был шаг в правильную сторону.
Эти перемены почувствовали и все остальные.
Императрица стала относиться ко мне ещё более настороженно, остальные наложницы, наоборот, сделались подчёркнуто угодливыми. Мои слуги – за исключением Ху и Пеночки – ко мне охладели. При моём приближении они отворачивались – и начинали шептаться у меня за спиной, едва думали, что я ушла. Они перестали звать меня на общие обеды и приходить в мою гостиную, чтобы почитать.
– Неужели они правда верят, что я люблю его? – спросила я однажды вечером у Пеночки в расстроенных чувствах.
Она опустила голову:
– Любовь тут ни при чём. Есть и другие причины, по которым можно переметнуться на сторону будущего императора. Даже если мы с вами знаем истинную причину этого сближения, то как остальным определить, кто вы – одна из нас или одна из них?
Спустя долгое время после того, как другие слуги перенесли уроки в собственный павильон, пожилая служанка всё ещё позволяла мне держать её руку и учить писать.
– Это ваше имя, – сказала я. – Ху. Оно может означать «озеро», или «пеликан», или «лиса» – или даже что-то другое, если вы того пожелаете. – Я написала для неё все известные мне варианты. – Ху.
– Х… – Она указала на бумагу, потом на себя. – Х…
Её глаза наполнились слезами.
Всю ночь при свете свечи она снова и снова выводила одни и те же иероглифы.
Ху. Ху. Ху.
«Поэма о любви, – думала я, – для человека, которого я ненавижу».
Я продолжала работу над поэмой духа сердца. Я добавила часть о Маро из его дневников: его любовь и затаённую обиду, гордость и зависть. Я добавила часть о госпоже Осени, опираясь на рассказ императрицы: её щедрость и честолюбие, её страдания и ненависть. Полотно жизни Тэрэна складывалось воедино, словно акварель, чьи контуры постепенно заполнялись цветом.
Середину этого полотна я заполняла самим Тэрэном. Тем, кем он был прежде, и тем, кем стал теперь.
После того как Сылянь убедила меня использовать оружие наложницы, я стала внимательнее к нему присматриваться. Хотя я писала о его жестокости и насилии, я пыталась разглядеть и то, что стояло за ними. За всеми этими клинками прятался человек, и, если я хотела убить его, мне нужно было сначала его отыскать.
Он любил очень горячий чай.
Чай, который приносила я, он пил сразу, но если заваривал сам, то ставил под чашку свечу, чтобы поддерживать воду почти кипящей.
Он счищал кожу с курицы, вылавливал «столетние яйца» из рисовой каши, вынимал зёрна из граната. Виноград он ел вместе с косточками, но по половине ягоды за раз. Рыбу не ел никогда. Он оживлялся, когда с Запада прибывал новый груз фисташек, и с удовольствием пускал в ход магию мечей, чтобы вскрывать самые упрямые скорлупки. Он по-прежнему обожал сладкие лепёшки из маша.
От волнения он начинал суетиться. Я подмечала, как он сжимает и разжимает кулаки под столом, изучая наиболее тревожные донесения. При дворе он делал это под рукавами, чтобы никто не видел. Когда прибыли гонцы с вестями о восстании в Эргоу, он немедленно отправил войска и Благословения, чтобы подавить его. Но когда явился посланец из провинции Сиал, умоляя оказать им помощь после горного землетрясения, Тэрэн злобно рассмеялся и велел ему идти к Маро.
Поздними вечерами в свободное время он играл в шахматы сам с собой. Он не вставал с места, а просто разворачивал доску и иногда издавал задумчивые звуки, будто тактика «противника» искренне его озадачивала. Когда партия заканчивалась, он всегда был больше расстроен проигрышем, чем рад победе.
Однажды, когда мы гуляли в Частокольном саду, он остановился перед сливовым деревом. Обнажённым клинком он раздвигал цветущие ветви, пока не нашёл гнездо дрозда, и после этого долго наблюдал за крошечными птенцами внутри. Но затем заметил, что я смотрю на него, и лицо его помрачнело. Он тут же изрубил птиц, размозжил им черепа и размазал мозги по земле, – словно хотел мне что-то доказать.
Он был жесток почти ко всем птицам, но щадил кукушек, воробьёв и щурок. Большинство мелких наземных тварей он убивал рассеянно, едва замечая, но гекконов и улиток никогда не трогал.
В середине весны он нашёл у себя на балконе редкий вид улитки с огромной яркой спиралью на раковине. Никогда ещё я не видела его таким счастливым.
– Вэй! – позвал он меня. – Скорее принеси мне кисть и тушь. Я должен написать для неё стихотворение.
Глава 47 Горящая бумага