Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он не только обрадовался, но и облегченно вздохнул, когда явилась Клавдея… Постояла у двери, разматывая цветистую, праздничную шаль, небрежно швырнула ее на табурет, прошла в комнату.

— Голодный небось? — спросила таким привычно будничным голосом, словно бы только вернулась с работы… — Счас тебе редьки натру, — проскользнула она на кухню. — Курицу импортную взяла… Счас…

Жорж Акимыч сидел, не дрогнув ни одним мускулом в лице, лихорадочно соображая, что бы сказать ей, веское и основательное, без глупостей.

— А… Мишка что? — наконец хрипло вырвалось у него. — Как оно-то, а?..

— Что он тебе? Говорить неча? — походя махнула перед ним халатом Клавдея. — Такой же мелочный, как и… вы все…

— Вот тебе и раз, — деланно расхохотался Жорж Акимыч. — Отдает!..

— Ты даешь, Жора, — одернула его Клавдея. — Что это ты объявления дурацкие наклеил в местах обмена? Я уже думала, не заболел ли, поди?

— Это не я. Это Дусик твоя…

— Дусик? Она опять в психичке лежит. Что ты ее слушаешь? Ты, Жора, телок совсем…

— Меня не Жора, например… Георгием окрестили…

— Хватит дуться… Нечего. Слышь, Жор…

— Георгий… я сказал!

Жорж Акимыч поднялся во весь рост, лицо его удлинилось, губы сложились и приняли округлую форму, словно бы он собирался разразиться в ответ гневной тирадой не то обличительной речью, но скис, поник, подхватил палку, направился к тахте. Упал лицом вниз, закрыл голову подушкой. Он не слышал уже, как подошла Клава, постояла, накрыла его простыней, сама прилегла рядом…

Обоим им в ту ночь снился сон, почти одинаковый и счастливый…

Словно бы находятся они на каком-то пойменном лугу, в цветах по пояс… А на бережку перед ними сидит белоголовый, ясноглазый мальчик, играет на тонкой, длинной свирели. И песню его внимательно слушают все окружающие: и звери, и птицы, и растения, и высокие кудреватые облака над лугом. И те комары, что «толкли мак», остановились, повисли в воздухе над головой у мальчика…

— Это я, Клавдея, — поясняет Жорж Акимыч. — Наблюдай: каким был и каким стал… Козел козлом, да?

— А я, думаешь, нет? — обнимает она его и сует ему в рот большой медовый пряник. — Кушай, мой родной… Не скучай!..

И хочется им верить и любить.

Бег по кругу, или Утоли моя печали

Иван Ильич к описываемому времени находился в той прекрасной зрелой мужской поре, когда мысль его и чувство пришли наконец в равновесие, и случись вдруг с ним какая-нибудь пикантная неожиданность, ну, скажем, замечательная какая-нибудь красавица нежданно-нечаянно объяснилась бы ему первой в любви, то он, не задумываясь, ответил бы ей примерно следующее: «Дорогая, спасибо. Я тоже тебя постараюсь полюбить. Но ответь прежде, только честно… Что тебе от меня нужно?..»

…И когда он шел утром на смену и видел клубы дымов из труб родного предприятия, сердце его, как пишут в романах, начинало учащенно биться. Если буровато-серый из его цеха, значит, кочегарит вовсю сменщик Павел Матвеевич, да забыл как следует закрыть заслонку… А если желтый «лисий хвост», с окислом азота, один глоток которого убивает лошадь, из литейки, значит, упираются во всю мочь мужики, будет, следовательно, металл, будут поковки, будут и формы, а где формы, там и план… А вот из разливочного серый дымок едва пшикает, бьет струйкой понизу, это значит, непорядок прежде всего, после ночной смены что-то у них не ладится, не полетел ли — упаси бог! — главный стан?.. А там, глядишь, формовщики что-то разошлись, пускают в атмосферу грязь в виде аспидно-терракотовых колец, что «конечно, само по себе непорядок, гм, да», — но зато уж как-то привычно и надежно с этой феерией, уберут со временем дымы, и, глядишь, совсем иная картина будет, когда-то свыкнешься…

А ведь было время, когда видел себя в мечтах он то артистом, то изобретателем или укротителем, на худой конец — литератором, — наиболее перспективные профессии, на его взгляд. К счастью для себя, Иван Ильич был выходцем из крестьянской семьи, домовитой и прочной, имеющей свою точку зрения на все происходящее (Тороповы даже и в пору общего повального увлечения, когда у них в районе вся домашняя живность шла в продажу или на убой, не поддавались искусу, продолжали держать скотину, хотя и не дешево это им обходилось и не просто). Сколько себя помнил Иван, он всегда был в окружении добродушных, по-свойски близких и любимых им животных: Серков, Зорек, Васек, Тарзанов, и, бог мой, столько их минуло на памяти, что, по всей вероятности, и наложило на него некоторый отпечаток. Благодаря своей крестьянской сметливости, он довольно быстро определился в обстановке и без всяких подсказок со стороны сообразил, что в этом мире первично, а что вторично. То, что есть базис и надстройка, как узнал он потом в старшем возрасте. Понял он, что моды проходят, вкусы меняются, кумиры и звезды всяческие попросту сгорают, а остается самая заурядная жизнь… Несмотря на это, все-таки поддался общему соблазну и на всякий случай поступил в университет…

Как и все в том возрасте, Иван был неосмотрительно доверчив, даже больше того, влюбчив, и вскоре с ним произошло то, что и должно было случиться. Она шла на курс старше, и беседы их приняли поначалу отвлеченно-метафорический характер. О добре и зле, их соотношении в мире, и как отдельная личность может регулировать и даже управлять этими вечными категориями. И выходило так, что личный императив его подруги оказывался неизмеримо выше и значительнее личного «я» самого Ивана… Иван не очень-то верил во всякого рода метафоры и абстракции, в большей степени он полагался на свой здравый крестьянский организм и природную смекалку, но поделать с собой уже ничего не мог, безоглядно отдался естественным порывам…

Опомнился он, когда понял, что зашел слишком далеко и все философские категории летят в тартарары перед напором буйных жизненных сил… Это было прозрение, это был испуг, потом растерянность и запоздалое раскаяние. Понял Иван, что бездна открывается перед ним, и спешно перебрался на частную квартиру, подальше от общежития. Но было уже поздно, она ловила его на улице, на лестнице университета, слала записки, и когда в одной из них призналась, что собирается стать матерью, как принято говорить, рассудок взял в нем верх. В один из темных, мглистых вечеров ринулся он на вокзал и перебрался в соседний город, где жил брат отца; устроился там на новый экспериментальный завод, затаился и стал ждать дальнейшего развития событий…

Оказалось, никакого материнства и в помине не было, бывшая его мучительница успешно вышла замуж за геолога и уехала с ним в прекрасное далеко. Невольный перерыв в обучении ему простили и велели продолжать занятия… Иван поколебался некоторое время и перевелся на заочное отделение…

Учился он долго и трудно, с перерывами, совершенно не придавая значения этому факту своей биографии, но раз, как говорится, попал в струю, то струя все равно куда-нибудь да вынесет… И действительно, в свое время он получил новенький диплом, повертев который в руках и не зная, что с ним делать дальше, надежно схоронил в ящике письменного стола. Остались от тех сумбурных лет кроме «шрама» на сердце и диплома несколько стихотворных набросков, подборка газетных материалов на общие или необязательные темы, которые публиковал в «районках» и многотиражке, чтобы держаться «на плаву» в университете, и цельный кусок прозы страниц на шесть, экспозиция к повести, которую он собирался писать в тот период своих идейных блужданий и некоторых надежд. Обнаружив как-то свой архив в ящике письменного стола, Иван Ильич сказал себе: «Гм», бегло перелистал страницы и вложил их в большой конверт, чтобы наутро снести в котельную и бросить в огонь, но над листками, началом своей повести, призадумался. Вспомнил он, что начал ее в то время, когда душа его тосковала еще о великом и совершенном… Он сел тогда за стол, раскрыл чистые страницы и думал совсем недолго, о чем писать, впечатления детства так ярко и празднично прихлынули, что Иван схватил перо и вывел заглавие повести. Затем, поразмыслив, почти залпом исписал скачущим густым почерком целых шесть страниц. На большее впоследствии не хватило духу…

Однако он даже с интересом в тот раз перечитал этот кусок. «Я люблю деревню! Тронутой балалаечной струной звенят во мне воспоминания о ней. Тут и закаты-рассветы на полнеба, и дружный лай знакомых псов в округе, и заливистый клич певней, и наш старенький дедушка-домовой, что кряхтит и кашляет по ночам в подпечье, просится у нас на пенсию. Это и Митрич, и Фалалеич на бревнах возле нашего прясла, есть что у них послушать…»

Избранницей его стала красивая табельщица из формовочного. Их было двое в ту пору, неразлучных подруг из общежития, — Маша и Соня, которые поначалу одинаково нравились Ивану Ильичу. Надо отдать должное, что и женщинам всегда нравился Иван Ильич…

Примерно с полгода он шлялся в общежитие, присматриваясь к той и к другой…

Но не станем вдаваться в подробности, в конце концов он выбрал Машу. Выбор был сделан Иваном Ильичей в зрелые годы, и суть его сводилась к тому, что не «жену выбирают, а судьбу», а «судьбе, как коню, в зубы не заглянешь» и что «лучше уж огорчиться, чем ошибиться»… Но ошибиться он просто не мог, потому что к тому времени достаточно узнал женщин и делил их про себя на две категории.