Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Зойкяя! — сразу же раздался ее голос, противно сорвавшийся на визг. — А, Зойкяя!

— Чего? — в противоположность Фимкиному не ответил, а пропел слабый девичий голос. А после и весь разговор с Зойкой донесся.

— Ходить, говорю, сюды, дура, — кричала Фимка.

— Не пойду, — упорствовала та. — Сказала: не пойду!

— Ходить, говорю, дура, дело е, мастер требуе, — видимо, выведенная из себя, прибегла к последнему средству Фимка. На этот раз не донеслось ничего в ответ. И Дронову скорее почудились, чем услышал он, робкие шаги.

— Ну вот, дура, — послышался Фимкин удовлетворенный смешок. — А то кажу, кажу, не слухае… — И о чем-то перешли на шепот. Дронов от неловкости своего положения быстро выступил из-за сарая, шагнул навстречу, решив взять положение в свои руки, чтобы отвязаться скорее и уйти.

— Я вам… Я вас хотел спросить, — начал Дронов, собираясь с мыслями и чувствуя всю смехотворность происходящего…

Зойка, не доходя нескольких шагов до Дронова, остановилась, хотела спрятаться за Фимку, но та отступила в сторону и отвернулась. Зойка потупилась, приподняв худые плечи, бросила книзу руки, вытянув их по швам перестиранного комбинезона. И осталась так стоять, будто провинившаяся.

— Я вас хочу спросить, — стараясь быть построже, подбирал слова Дронов. — Я хотел спросить насчет нарядов… Почему, например, не зайдете никогда свериться. Бывает ведь всякое. Может, что неправильно. Забываешь иногда сам… И в конторе ошибиться могут… У вас все правильно выходит? Может, недовольны чем? — Дронов смотрел вроде бы на Фимку, делавшую ему какие-то знаки в сторону потерявшей дар речи, как неживой, Зойки, а видел лишь пустую голубизну неба над дальними крышами.

— Я ничего, — лепетала в ответ Зойка, поеживаясь всем телом. — У меня все правильно…

— Хорошо, — оборвал враз комедию Дронов. — Будут какие недоразумения — заходите…

И не оборачиваясь, быстро зашагал к конторе. Весь остаток дня Дронов находился под впечатлением случившегося. Не то, чтобы очень поразило его все или удивило, а отвлекло вроде бы, появились другие мысли взамен старых, привычных. Тут и Зойка вспомнилась. Знал ведь и раньше, что чудная, да разве внимание обращал? Появилось какое-то сочувствие к ней не то жалость… Вспомнилась первая его любовь. Черт-те что кажется в обожаемом предмете, а на самом деле — тьфу, смех один. Потом будто рассеивается все. Приходят усталость и раздражение: игрушка он, что ли, на кой это ему… И опять лезли непрошеные мысли в голову, переплетаясь в комок, рождая в ней странные ассоциации и запоздалое сожаление: «А ведь я даже лица не видел по-настоящему. Не замечал: как-то так все, мимо проходишь…»

В конце рабочего дня мысли стали приходить уже совсем дикие и даже нескромные. В таком разбитом состоянии вышел Дронов специально раньше с работы. Ему нужно было наедине с самим собой разобраться во всем и принять какое-то решение. Иначе, узнают если все на работе, смеху не оберешься… Проходя мимо магазинной витрины, Дронов мельком оглядел свое отражение в ней: заметную сутуловатость, шляпу неизвестно какого фасона, то и дело сползающую на глаза. «Герой, тоже мне, — как можно горше усмехнулся он. — Браво, Василий Антоныч!» Попробовал было выпрямиться во весь рост, но в плечах заломило. Сунув руки в карманы, отправился дальше.

Придя домой, Дронов, не раздеваясь, упал на кровать и засмотрелся в потолок, в одну точку, старым, испытанным приемом. Но в этот раз почему-то не подействовало — сон не шел. Дронов поворочался на кровати, встал и заходил по комнате. «Завтра же пойду и скажу, — радуясь простому и ясному решению, осенившему его вдруг, думал Дронов. — Так и скажу: «Хватит дурака валять, работать надо. Носишься с вами, наряды передергиваешь, сам положением рискуешь…» — Дронов представил смешливые лица подсобниц, устремленные на него, и обозлился: — Нянчишься с ними, обрадовались, нашли простака: «Василий Антоныч, пораньше с работы надо», «Василий Антоныч, запишите», — а я церемонюсь, долгие разговоры, то да се… Так прямо и скажу: не рассчитывайте, мол, на Антоныча… Раскусили, начали, видите ли, влюбляться — антимонии с вами разводи. А там и вовсе на голову сядете…»

«Да не скажешь ты ничего, — уныло оборвал Дронов неоспоримую, казалось, логическую нить рассуждений. — Духу не хватит… Больно уж жестко, как бюрократ какой… Или вот так: подойти к ней одному, с глазу на глаз поговорить. Что с нее взять: молоденькая, из деревни, наверное. Людей не видела… «Девушка, мол…» Нет… «Послушайте, девушка!» Дронов облокотился на буфет, отыскивая в зеркале подходящую позу. Вот если так, например, сощурив глаз и собрав губы в скептической улыбке, тоном бесстрастного, много повидавшего человека, ни одним мускулом не дрогнув в лице: «Послушайте, я уже не молод, поймите меня правильно. Все пройдет, как болезнь, я не вправе калечить вам жизнь. Вы молоды, красивы, у вас все впереди, послушайте меня». Гм… Так ли уж красива? — сбился Дронов с найденного вроде бы строя, — не знаю ведь даже, глаза какие у нее, да; кажется, и некрасивые вовсе…»

«Скажите пожалуйста, необыкновенным назвала, — покачал головой Дронов. — Это я-то?.. И надо же придумать… Все-таки позавидуешь Мирскому — человек и человек, каждый посмотрит и скажет: пьяница и ерник, а здесь действительно — разберись, кто ты есть. Может, раньше и было чего, мечтал, к чему-то стремился, все чего-то не хватало, надеялся на большее… Все старался, чтобы и на работе все шло хорошо, с начальством быть в ровных отношениях, без споров, без излишнего шума, и с народом, упаси боже кого-нибудь из подчиненных обидеть, словом или делом, заработал вроде бы себе репутацию покладистого, доброго парня, провертелся так, не заметил, как и жизнь прошла. И одна награда за все: глупенькая девчонка, устав плакать тайком, укажет на тебя пальцем подруге, не стерпев возрастного томления крови: «Он необыкновенный…» И смех и грех! Эх, не так живешь, как надо бы, Василий Антонович! Ей-богу, не так! Хотя бы в житейском плане, черт побери. Вечером поздно вернешься с работы — и на боковую. Назавтра, чуть свет, опять на стройку. Работа и сон. Сон и работа… Да еще выпивки с Мирским, иногда «до ризоположения». За грибами в лес выбраться, что ли? Может, эту… Зойку позвать? Да стоит ли? Девичье сердце нечуткое, подумает — влюбился или что еще в этом роде… Может, все-таки попробовать? Одна ведь девчонка, совсем одна-одинешенька, варится в собственном соку среди хамовитых баб. Пропадет ведь там… В гости, что ли, пригласить, без выпивки чтоб, с чаем, давно уже отвык по-домашнему встречать гостей…»

Дронов не заметил, как влез в комнату Мирский, подошел, остановился рядом, разглядывая Дронова, уставившегося в зеркало. Поглядел-поглядел, не вытерпел и кашлянул. Дронов, еще не придя в себя, отскочил как ошпаренный, увидел ухмыляющееся лицо…

— Слушай, ты, — сжав кулаки, шагнул к нему Дронов, повинуясь неизвестному чувству. — К чертовой матери! Катись отсюда! Слышишь! К чертовой матери!..

И, отвернувшись, ждал, пока неуклюже пятившийся задом Мирский не вылезет совсем. Закрыв за ним дверь, Дронов постоял, потом подошел к окну и долго наблюдал за курицей, почти цыпленком, выскочившей, вероятно, в первый раз из соседнего дома на улицу; растерянно растопырив крылья, она металась из стороны в сторону, спасаясь от луж на дороге, шагов прохожих, обилия льющегося света…

Обучаю игре на свирели

Клавдея, жена невенчанная и лукавая, как и объявилась в доме по случаю, с бухты-барахты, так и ушла нежданно-негаданно… О том, что произошел побег, а не какой-либо преднамеренный и взвешенный шаг с ее стороны, Жорж Акимыч догадался сразу, едва войдя в квартиру. На полу он увидел разметанные, скомканные полотенца и скатерть, а на кухонном столе сваленную в кучу утварь, вперемешку с продуктами из вывернутого холодильника, заглянул в открытый шкап, так и есть: все прихватила с собой, остался его старенький диагоналевый костюмчик да несколько рубашек… Сказать при этом, что Жорж Акимыч сильно расстроился или был сражен наповал горем, противоречило бы жизненному факту. Не обнаружил он и волнения, сплюнул чисто механически, по привычке, хотел в ведро, а попал на сковороду. Сходив затем в туалет и тщательно вымыв руки, тяжело опираясь на палку, прошел на кухню. Постоял у плиты с перевернутым чайником на ней, хотел было согреть остатки молока в кастрюле, но передумал, выпил мелкими глотками стакан холодной воды из-под крана. Поразмыслив некоторое время, достал из ящика кусок вара и, подсев к своему верстачку в углу, принялся сучить дратву… Ход его размышлений был нарушен и прерван вскоре голодным мяуканьем котенка, который вылез из подпола и принялся тереться о штаны хозяина… Жорж Акимыч покормил его и постепенно за работой отвлекся, замурлыкал песенку, прилипчивую, как БФ-2…

— Я уеду в Комарово… В Комарово… до второго… — распевал он, блуждая глазами по столу, по стенам, по немытому давно полу, на котором игрался с ленточкой сытый котенок, и мысли в голову приходили ему самые вроде бы обыкновенные и повседневные. О том, что вернется вскоре Клавдея, натрет ему свежей редьки, помешкав немного у зеркала, вытащит из духовки махотку с тушеной запашистой картошкой, а может быть, даже и запеченную курицу, сядет с шитьем напротив, будет искоса следить, как он жадно поглощает горячую пищу. Примется рассказывать о том, как все ее уважают и ценят на работе, в компании, по друзьям, и лишь он один не осознает полностью или не хочет понять, что она представляет на самом деле, как женщина и человек…

Постепенно они затеют легкую, беззлобную перебранку, скорее, словесную игру… Потом, уморившись от пустопорожней болтовни, Клавдея вымоет посуду и, если в настроении, приберет в квартире, а если нет, то оба подсядут к телевизору и будут коротать вечер молча.

Если же по телевизору сплошная опера или разговоры на общие темы, он попросит ее почитать что-нибудь вслух. И не без умысла. Жорж Акимыч был твердо убежден, что женщин надо воспитывать, и не только личным примером, но и путем духовного самоусовершенствования, и потому он, притворяясь, что плохо видит без очков, заставлял порою ее читать вслух «Путешествия Гулливера», а чаще всего «Сказки народов мира»…

Но Клавдея не вернулась и на второй, и на третий день, Жорж Акимыч подождал с неделю и затосковал.

В воскресенье пришла Дусик и подтвердила то, о чем смутно или приблизительно догадывался Жорж Акимыч…

— Что же ты хотел, Жора, — несколько суховато, даже резко подчеркнула ему Дусик, тщательно ровняя пилочкой ногти. — Рыба ищет, где глубже, а женщина, что лучше. Ты как думал?

— Я, например, могу понять все, — нахмурившись, слегка пристукнул по столу кулаком Жорж Акимыч. — Любовь, скажем, и прогресс… Объективный смысл… Отчего же тогда записки не оставила? Это как понимать? Пошлость это с ее стороны или цинизм?

— Это… может, судьба, Жорик, — сдержанно вздохнула гостья.

— Я, например, для нее оклада не жалел, — огрызнулся в свою очередь Жорж Акимыч. — Что ей, скажем, в объективном плане не хватало? Корабля с мачтами… Так?