Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Всякие, доктор… И не перечесть.

«Про кого это они? Никак про меня? — слабо регистрирует происходящее мозг. — Чудаки…»

— Андрей! — почувствовав устремленный на нее взгляд, бросается к кровати Тоня. — Ты живой хоть, Андрей?

— Нуте, нуте вам… Вот, уважаемая! — машет на нее руками, загораживая больного, Егор Тимофеевич. — Танцевать скоро будем, а мы…

— Пить, — напрягается Андрей Иванович, снова проваливаясь в небытие. Приходит в себя он во дворе. Его ведут медленно куда-то под руки, одетого в новое пальто и шляпу. «Куда вы меня?» — хочется спросить ему, и не может повернуть языка.

— Осторожно, — щелкает сзади голос.

— Ничего, молодцом, молодцом. Танцевать скоро будем. Мда…

— Ой, боюсь я, Егор Тимофеевич, так боюсь, третий уж у него…

Андрей Иванович поднимает голову в темнеющее осеннее небо с холодными, кое-где искристыми звездами и видит над крышей соседнего дома молодой месяц. «Хорошо настал, — думается ему по привычке. — К морозцу». И вдруг он чувствует, что сейчас взлетит. Туда, где месяц, где искрятся звезды, в беспредельную, хлынувшую на него сверху темную пустоту. Все клетки тела напряглись в предвкушении этого полета. И только мешают ему вот, держат за руки… «Пустите меня!» — отталкивает он кого-то, радостно стремясь туда, в зовущую его, уже неотвратимую высь…

Зойка

Где-то около полудня непогожим осенним днем с порывами мороси на плачущих стеклах, сидел у себя дома, как есть с похмелья, строительный мастер Василий Антонович Дронов, писал наряды, изредка отрываясь, чтобы взглянуть в окно на однообразный тусклый пейзаж, и, вздохнув, принимался далее…

Рассеянно напевал мотивчик с самого раннего утра, пришедший к нему в голову, что и к чему, неизвестно…

— Зачем я мальчиком родился, — старательно выводил он тонким бесцветным голосом, скучая глазами по стене с бесструнной скрипкой на ней, по буфету, и опять переводил взгляд за окно. — Зачем я полюби-ил тебя… — Это как детская конфета-тянучка, жуешь, жуешь ее, вроде бы и во рту вяжет, а выплюнуть лень…

Воскресный день у Василия Антоновича начался на редкость неудачно. Поутру приснился сон, будто прораб Стрельников гоняется за ним в каком-то помещении с тяжелой связкой бумаг, вроде бы в конторе, бьет его по голове и приговаривает еще со злорадством: «Вот тебе, вот тебе… и еще тебе!» Дронов аж вздрогнул, открыл глаза, понял, что замлел левый бок, успокоился было и повернулся на другой, но тут заходила, поплыла сразу перед глазами комната, стянуло, как будто бы железным обручем, голову после вчерашней, по случаю дня получки, выпивки… Вот тебе и выходной: ждешь его, надеешься отоспаться за целую неделю, послушать сквозь дремоту передачу «С добрым утром», поулыбаться про себя… А вместо этого проснешься ни свет ни заря и кидаешь по кровати тело с боку на бок… Так и получается всегда, когда ожидаешь чего-то, а как наступит это самое, долгожданное, — тьфу! Даже плюнуть хочется…

Поднялся Дронов тяжело со стула, прошелся по комнате, налил воды в стакан, стоя, мелкими глотками принялся пить. Должны сегодня гости зайти — приятель с женой, да где в такую погоду? И не до гостей сейчас…

Выпил воду Дронов, ссутулясь и схватившись за голову, оглядел себя в зеркальной дверце буфета. Хорош, тоже мне, Василий Антонович… Смотрело на него худое, плохо выбритое, изрядно помятое лицо с заметными линиями морщин у глаз, да и лоб весь помятый, и на щеках пятна какие-то пошли, и плешь намечается обширная. Смотрел Дронов, смотрел в зеркало, и жалко ему себя стало, до того, что жаркий озноб по телу пошел, ревмя реветь хочется или нахлестаться до буйства и первому встречному-поперечному вывернуть все обиды, рассказать обо всем, что подступило сейчас комом к горлу: о том, как неудачно сложилась жизнь, о теперешнем холостяцком житье, и что уже переваливает за тридцать пять, а на работе замучили командировки, мотаешься целыми неделями, ночуешь где придется, а у начальства хоть и на хорошем счету — благодарности тоже шиш добьешься: давай, мол, работай…

Подстегивал себя, мучил, припоминая все свои обиды, Дронов, пока не повело голову, и полезло целыми кусками совсем из далекого далека…

Тут и Василий Дронов, улыбчивый, аккуратно причесанный парень, на выпускном вечере в техникуме, музыка, ярко разряженные однокурсницы, гомонящий, освещенный зал. Василий стоит, прислонившись к стене, возле колонны с хитроумной лепкой наверху и делает, вернее, старается делать вид спокойный и безразличный. Но это все только кажущееся: незаметный, искоса взгляд вырывает из толпы молодых лиц одну точку и надолго привязывается к ней, хоть сейчас закрой глаза — встанет снова. Эта точка для Василия в движущемся зале — красный бант. Обладательница его танцует с рослым парнем, строго, по всем правилам, как учили на школьных вечерах, и он тоже кавалер как кавалер, но что-то мучит Василия, безразличие на его лице сменяется волнением. Кусает губы Василий и ничего не может поделать с собой. «Посмотрит или не посмотрит… Неужели не посмотрит? — до болезненного громко отстукивает сердце. — Знает же…» И выдает себя Василий, не в силах сдержаться, расплывается в глупейшей, как ему кажется, улыбке… Обернулась!.. Увидела!.. Смотрит!.. Пошатываясь, идет он из зала и, взяв у кого-то из товарищей папиросу, не сводит глаз с приближающегося к нему через весь зал красного банта…

И деревенское лето, пахучее утро с четкой кромкой спокойных розоватых облаков на горизонте. Они едут куда-то с отцом на телеге; кажется, на покос, телега прыгает и переваливается на колдобинах тенистых лесных дорог, весело пылит на полевых… Маленький Васька упал на дно телеги, лежит, подсунув руки под голову, пошевелиться лень. А солнце выше и выше, уже над полями, все лучи можно пересчитать, и само оно кажется цветком: не то мальвой, не то еще каким-то сказочным, виденным на полотенцах и вышивках бабушкиной работы. Вот оно начинает припекать, становится жарко, и, как будто бы по солнечному лучу, прямо к нему в телегу спускается поющий жаворонок…

Аж глаза закрыл, застонал Дронов. Все так, словно картину рассматриваешь: стоишь рядом — без интереса, видишь наложенные густо мазки, глаза слепят краски. А отойдешь чуть подальше — складывается картина. Начинаешь любоваться, но что самое невероятное — нельзя подойти к ней, потрогать руками, разглядеть внимательнее поразившие тебя детали… Все уже в прошлом — музыка, улыбки родных и друзей, ожидание своей выдуманной незнакомки, первая любовь, умные книги, бессонные ночи и грустные стихи… И тот красный бант, обладательница которого стала его женой. Она ушла три года назад к прорабу Стрельникову, бывшему приятелю…

Дронов оторвался от зеркала, налил воды, выпил залпом, стараясь отогнать от себя надоевшие мысли, лезущие безостановочно, словно в голове у него испортился какой-то механизм, но прогнать или остановить их было уже не так просто… Он постоял, подумал, повздыхал, и ему захотелось почитать хорошую книжку. Есть же такие, сам любил когда-то, попадется — читаешь-читаешь, оторваться не можешь. К тому же в противовес путанице в голове, может, и отыщешь что-нибудь дельное, легче сразу станет. Он присел на корточки у низкой этажерки с отбитой ножкой, стал копаться в ее тощем нутре. И что тут найдешь? Стопка брошюр, собрание сочинений Шолохова, папки с деловыми бумагами, толстая порванная книжка без обложки; на последней странице бросились в глаза слова: «И вечный ропот человека их вечный мир не возмутит…» И здесь одна меланхолия… Вздохнув, Дронов, придвинул к себе папки, взялся снова за наряды.

Дело это, малоинтересное на первый взгляд, в жизни Дронова занимало важное место. Он не любил составлять наряды в конторе, где вечная толчея, хлопанье дверьми, стук машинок. Хотя наименование всех работ въелось ему в память и в справочник не заглядывал, в этом деле он всегда старался быть аккуратным, любил обдумывать все без спешки. Взять, к примеру, такую нехитрую операцию, как «перенос кирпича на расстояние… и укладка его в штабель». Вчера только подсобница Фимка, толстая, неопределенного возраста украинка, кричала и аж притопывала ногой в тяжелом кирзовом сапоге: «Да це ж рази десять метров, Василь Антоныч, да подивитесь же… Тут уси сто и с гаком! — И подмигнула товаркам и самому Дронову. — Да подойдить сюды, да подивитесь же, Василь Антоныч…» Дронов страдал про себя, слушая хитрую бабу, объяснял, как мог, убедительно, руки к груди прикладывал: «Да поймите же, мне самому не жалко, хоть километр вам напишу… Все равно ведь в расчетном столе не пройдет и не подпишет никто, не дураки ведь…» — «Да пишите, Василий Антоныч, — хлопала себя по коленке рукавицей Фимка. — Ей-богу, пишите… Так, девки?..» И смотрела дерзкими глазами на девок и на Дронова. Как не увертывался он, а записал двадцать метров, что с ними поделаешь?

Подсобницы эти — особая статья. Набраны кто откуда, и испугать их нечем: уйдем, говорят, хоть сейчас. Начальство на их фокусы тоже сквозь пальцы смотрит, понимает: заработка нет, уйдут — кто же работать станет? Плотницкая бригада, те — другое дело, люди в основном пожилые, цену себе знают, заработки приличные: придут, посмотрят и мастеру еще подскажут, где ошибка какая и что к чему. И все без шума, не торопясь, с перекуром, без обиды.

Дронова здесь знают, и он плотников изучил, и все у него с ними гладко и благополучно. А вот с подсобницами попробуй… Женщины почти все молодые, переехали в город из деревень, на работу свою смотрят как на временный этап дальнейшего устройства — пока обживутся, квартиру получат, то да се… Вон их сколько: Агапова, Башкирцева, Кириенко, Седых Евфимия… Льнова — это уже новенькая, всего несколько недель работает, затем Фирсова, самая молодая на вид. О ней часто задумывается Дронов при составлении нарядов. И встает перед его мысленным взором эта Зойка, вроде девчонка еще, всегда в цветастой, повязанной низко, до самых глаз косынке. Глаза у нее не стреляют, не лукавят, как у других девчат, одинаковые какие-то, не то равнодушные, не то строгие. Никогда не замечал Дронов, чтобы она смеялась с напарницами или с парнями баловала, как другие. Одна в сторонке сидит, подопрет руками щеки и разглядывает перед собой что-то… Ломает часто голову Дронов: что писать ей в нарядах. Не пошлешь ведь с другими строительный камень возить — слабая, сапоги на ногах едва таскает — или на погрузку цемента, когда работы нет подходящей… В результате — чистка двора, перенос досок, а что за это идет — копейки… И главное, не ходит никогда к нему, не жалуется, не спорит, как другие. Даже наряды не зайдет в контору проверить. Все на совести Дронова…

«Эх, девушка, тебе маникюршей бы, пальчики-ноготки подкрашивать. А тут — подсобница…» Подумает Дронов да и припишет ей что-нибудь вроде «дождевых» или «простоя по вине шофера» и километраж накинет… «А что станешь делать?» — оправдывает себя всякий раз Дронов. С людьми работать — не у станка стоять: гони план, и весь спрос с тебя. Здесь индивидуальный подход нужен и такт особый. А когда и душой покривить, для пользы дела, что ж поделать, работа такая… Недаром у Дронова участок ходит в передовых — строительные работы в срок, и качество одно из лучших. Сколько комиссий ни проверяло, всегда хороший балл ставят, а если имеются работы низкооплачиваемые — решат без споров, не то что у других мастеров, где чуть ли не до драки доходит. Психология — большое дело…

Оторвался Дронов от бумаг передохнуть и чувствует — разогнал скверные мысли, как синий папиросный дымок. Да, чего нет, того нет, а знание этой самой психологии у него уж кой-какое имеется. Все сослуживцы это понимают и завидуют ему, пожалуй. «А чего завидовать, — усмехался довольно Дронов, — человек есть человек. Как его приказами да нарядами ни окручивай, он всегда к себе терпения и понимания требует. Так-то…» Посмотрел Дронов в окно и видит — идет мужская фигура в конце улицы, изрезанной вдоль и поперек кипящими от дождя лужами. Пригнув от ветра непокрытую, с залысинами голову, пальто нараспашку. Присмотрелся Дронов получше и узнал Ивана Акимовича Мирского, местного художника. Он один ходит круглый год без шапки, пальто не застегивает, дождь ли буря — лишь потуже шарфом повяжется. Мирский вхож в дом на равных с хозяином. Он из тех друзей-приятелей, на которых, если что, можно внимания не обращать — не обидится, и обругать — тоже стерпит. «Ш. П.» — так он и сам представляется: «швой парень». Полчаса назад визит его был бы Дронову неприятен, а сейчас он даже обрадовался — будет возможность просто поболтать, отдохнуть от работы и остатки утреннего настроения развеять. Он прилег на кровать, подложил вторую подушку удобнее под голову и стал дожидаться гостя. Хлопнула дверь в сенях, затопал ногами друг-приятель — он всегда так делает, вроде условного сигнала, знай, мол, кто идет, — и, рывком открыв дверь, вошел в комнату. Мужчина он по внешнему виду невзрачный, непропорционально большую голову на коротком туловище держит немного набок. Когда Мирский разговаривает, лицо, разбитое частыми складками, словно слепили его из рыхлых пышек, шевелится, и создается впечатление: засмейся он сейчас — разлезется оно на все свои составные части… Но смеется Мирский редко, а в обычной манере ироничен, зол и многоречив.

Мирский повертел головой по комнате, ища Дронова и одновременно снимая галоши; найдя приятеля на кровати, гмыкнул неопределенно и, достав носовой платок, долго сморкался, наливаясь с натуги багровой краской. Только после этого, поздоровавшись, прошел в комнату. Остановился у кровати.

— Ну и погодка, — потирая руки, начал Мирский. — «И разверзлись хляби небесные…» Завидую я тебе, спишь и в ус не дуешь. А тут и сны не берут, лезет в голову разное… Сидел-сидел дома один, как пень, дай, думаю, схожу… — Мирский глянул внимательно на Дронова, беря стул, и на лицо его, обрюзгшее и невыразительное, выползла снисходительная улыбка.

— Э-э-э, да ты, брат, в ризоположении… У Столяровых опять небось?

— Ну, — слабо кивнул Дронов, — понимаешь, по рюмочке собирались, а вышло…