Жизнь бесконечная: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ладно уж, — смягчился Лексан. — Куда тебя, действительно.

Остаток ночи проехали молча, отвернувшись друг от друга. Лишь когда рассвело и у обочины дороги показалась тропка, наподобие веревки, брошенной в сырые поля, попутчик слабо тронул за руку Лексана.

— Что, твоя станция? — хмуро глянул Лексан.

— Погоди, Иваныч, — спрыгнув с телеги, торопливо заворачивал полы длинного плаща человек, трясясь мелкой рысцой возле телеги. — Эх, не понял ты меня. Я ведь сам такой, как ты… простой… Я ведь, может, по-душевному… По душам хотел, а ты… На вот, Иваныч, держи! Да не серчай, чудак человек…

— Не, — мотнув головой, чмокнул коню Лексан. — Денег не беру.

— Прощай… Извини, коли обидел.

Потерялась и оставила попутчика в подымавшемся тумане тропинка, запахло сыростью, телега затарахтела по спуску, простучала по бревнам мостка, поднялась в гору, и чем дальше отъезжал Лексан, тем сильнее приходило ему на память, как во сне, все недавнее. Мерещились ему лица, улыбки, разговоры, чьи-то шаги, догонявшие совсем рядом, заставляя вздрагивать и плотнее кутаться в телогрейку. Лишь к восходу выехал Лексан из зардевшегося, пахнущего веником и грибами березнячка, с изрытой колеями дороги на свой большак, к знакомым картофельным полям, к первым пристройкам и ферме начинавшейся деревни.

Мерно посапывал Чалый, бесшумно ложилась под колеса дорога, привычной тишиной и покоем веяло с окрестных полей, но не было покоя в растревоженной душе Лексана.

И тут, для успокоения, вылил Лексан всю накопившуюся злость на Чалого.

— Пошел, пошел! — привстав, нахлестывал и, не разбирая, выговаривал коню Лексан. — Чтоб тебя! Вывози давай, к чертям собачьим, увози хоть куда… Э-эх!..

От ночки-темени, сыплющей, как листьями осенними, звездами, от шагов, чудящихся все еще сзади, куда-нибудь вывози, лишь бы на торный большак. Надоело уже кружить…

Гибель «Титаника»

«Верховный Главнокомандующий Генералиссимус Сталин Вас благодарил: «За Ясско-Кишиневскую операцию. За освобождение Варшавы. За взятие города-крепости Кенигсберг. За…»

Андрей Иванович мельком перелистнул потертый на сгибах лист береженой им грамоты, вместе с коробочками орденов сунул поглубже на дно сундука. Переворошив сверху белье, достал чистую нательную рубаху и старые солдатские кальсоны с длинными порыжелыми тесемками на концах, неизвестно с каких времен хранившиеся у него под замком. Долго переодевался, кряхтя, с трудом попадая в рукава и штанины, затем с грохотом задвинул сундук на место, под кровать, натыкаясь на стены, тяжело прошелся по комнатам…

Андрей Иванович заболел. С утра началось головокружение, пошла носом кровь, резко заломило в висках — мигрень не мигрень, кто ее разберет, — потом схватило в груди, похоже на стенокардию… А может, и в самом деле инфаркт? Пробовал обмануть нахлынувшую в грудь боль, занялся делами по хозяйству: вынес поросенку горячее пойло и долго смотрел, как тот хлебал его, чавкая и обжигаясь. Постоял у ворот, ноги подкашивались. И как он ни храбрился, жуткая мысль «конец» пронзила его, заставив торопливо шагнуть к порогу… Шатаясь, добрел до постели и лег, накрывшись с головой одеялом. «А белье-то… хорошо сделал… сменил», — мелькнуло последнее…

И сразу же перед ним жидкое чавкающее болото в лесу, где-то возле Ельни… Его несут на плащ-палатке, спотыкаясь поминутно, двое: сержант из его роты земляк-мордвин Петров и незнакомый пожилой боец в подоткнутой шинели. Он с отвращением чувствует до омерзительной тошноты, как за шиворот стекают дождевые капли. И нет сил дотянуться, поднять воротник: тело не слушается его и голос тоже отказался повиноваться. Устало слизывает длинные струйки, стекающие по губам…

Уездный городок Сарапул. Улочки тихие, с лебедой и крапивой у оград, запружены народом. Он, ученик реального училища, с двумя такими же вихрастыми ликующими реалистами вывешивает над зданием училища красный флаг. В груди его дух замирает от восторга и сладкого полуобморочного ощущения высоты.

— Вот погодите, чехи придут, они вам всыпят! — надрывается внизу, машет зонтиком какая-то дама. — Они вас распропагандируют шомполами…

Тусклое зимнее утро за окнами. Сугробы подошли вплотную и навалились на слюдяные стекла. Он, то ли не он, лежит в самодельной грубой зыбке, напоминающей корыто, подвешенное к потолку, и пускает пузыри ртом. Отец, лохматый, похожий на медведя, сутулится у окна в наброшенном на плечи рваном полушубке и чинит лапоть. Мать в звериной дохе вносит охапку хвороста, напустив полную избу густого морозного пара. Маленькому Андрею холодно, он громко ревет и стучит ногами о край зыбки… Мать подходит к нему, что-то говорит по-своему, наверное, ласковое… У нее узкие печальные глаза, морозные брови… Андрей ничего не может разобрать и еще громче кричит.

— Молчать надо! — поднимает лохматую голову отец. И добавляет потише, заметив испуганные глаза сына. — Шайтан придет, в лес заберет. Нельзя кричать…

Глухие, жесткие удары сотрясают тело. Он лежит вроде бы на высокой, медленно скрипящей подводе, не в силах открыть глаза. Рядом журчат неразборчиво два голоса. Один с хрипотцой, принадлежащий явно пожилому, другой помоложе, звончее, с акцентом. Они о чем-то спорят.

— Ты брось, Биденко, — увещевает пожилой. — Приказы сполнять надо, раз фершал приказал…

— Хрена мне фершал, — сердится молодой. — Я, дядько Иван, самого взводного могу послать…

— Приказы сполнять надо, — упорствует другой.

— А я тебе дело говорю, — не отстает молодой — На кой им, к хрену, керосин, а в деревне загоним за милую душу. — Подвода, взвизгнув колесами, останавливается. Голоса умолкают…

Напоровшись на айсберг, в ледяных водах Атлантики тонет океанский пароход «Титаник», обезумевшие люди сыплются за борт. На мостике стоит капитан в белоснежном кителе, скрестив на груди руки. Гигантский водоворот глухим ревом отдает в ушах…

Надсадный воющий звук самолетов проплывает над ним.

— Конец? — обжигает тоскливая мысль. — Конец!

Здоровая рука бессильно падает и шарит, царапая пустую кобуру.

— Дай пистолет, Петров, — хрипит он. — Слышишь… я приказываю…