Изобличение чародеев строилось не только на физическом насилии, но и непосредственно на речевом воздействии. Известный прием – «испытание слезами»: подозреваемой в ведовстве зачитывали отрывок из Библии, если она не проливала слез – ее связь с дьяволом считалась доказанной. Другой словесный способ выявить ведьму – заставить идеально, на одном дыхании и без запинок, прочитать молитву «Отче наш». Еще – требование вызвать сатану либо отменить якобы наложенное заклятье.
Томпкинс Харрисон Маттесон «Испытание ведьмы», 1853, холст, масло
Светские аналоги устрашения – репрессивные практики судопроизводства и политического сыска. Вспомнить хотя бы Тайную канцелярию, которая, как писала Екатерина II, «наводила ужас и трепет на всю Россию» и заставляла всякого «умирать от страху, чтобы каким-нибудь неосторожным словом не привлекли его к делу». Именно угроза как род злоречия и лишь затем уже закон как юридическая сила обеспечивали повиновение подданных огромного государства.
Одной из самых эффективных была угроза доноса в ту же Тайную канцелярию, а одним из самых частотных слов в протоколах допросов было «устрашать». Дополнительным способом устрашения было зачитывание длинных приговоров с непонятными простолюдинам словами и оттого еще более пугающих.
Советский плакат, худ. В. Теванян, 1941
К подследственным применялась еще и угроза пытки – демонстрация пыточных орудий и леденящее душу описание пыточных мук. Это была целенаправленная, последовательно реализуемая и тщательно отработанная стратегия запугивания болью. Так, Емельяну Пугачеву на допросе сообщили, что императрица разрешила вести дознание «с полной властью ко всем над ним мучениям, какие только жестокость человеческая выдумать может». Хотя в действительности пытка к тому моменту была запрещена, не ведавший об этом бунтовщик дрогнул и начал давать показания.
Впоследствии экспрессивный и коммуникативный потенциал угрозы широко эксплуатировался в политических карикатурах, революционных листовках, военных плакатах. Здесь угроза одновременно и визуальный образ (персонификация возмездия), и словесная формула (воинственный клич, боевой призыв). Карикатурное исполнение придавало угрозе еще и пародийную интерпретацию. В тиражируемом образе маленьких, напуганных, охваченных паникой людишек высмеивалось малодушие и осуждалась трусость.
Горазд грозить
В русской лингвокультуре умение запугивать издавна воспринималось как демонстрация удали и молодечества (гл. XV). Бравада иногда становилась смягчающим обстоятельством даже в официальной оценке угрозы. Любопытный пример датирован 1700 годом. Петра I известили, что псковский стрелец Семен Скунила грозил «уходить государя». Когда же опрошенные стрельцы единогласно заявили, что Сенька просто горький пьянчуга и азартный игрок, это неожиданно смягчило царский гнев. Смертную казнь заменили кнутом и сибирской ссылкой.
В ситуациях крайней опасности, высочайшего риска сопротивление угрозам традиционно считалось проявлением стойкости и отстаиванием чести. Принуждение запугиванием, получающим достойный отпор, – один из самых распространенных исторических сюжетов. Вспомнить хотя бы отважное неповиновение патриарха Гермогена польским послам.
«Наказание пиратов на Волге», гравюра из книги Чарлза Миддлтона «A New and Complete System of Geography», 1777
«Что вы мне угрожаете? Боюсь одного Бога!» – ответил несгибаемый патриарх на запугивание смертью. Такой ответ, по сути, инверсия латинской формулы quos ego. Упоминание Гермогеном страха божия – напоминание о высшей иерархии власти. Аналогичный по смыслу ответ дает булгаковский Иешуа на угрожающее напоминание о том, что его жизнь висит на волоске: «Перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил».
При этом народная мораль осуждала угрозы необоснованные и пустопорожние, не приводимые в исполнение. Кто много грозит, тот мало вредит. Не горазд биться, а горазд грозиться. Хорошо на того грозиться, кто угроз боится. Иной грозит, а сам дрожит. Не грози на грязи, сперва вывези. Своих не стращай, а наши и так не боятся. Не всякая собака кусается, а всякая брешет.
В повседневно-бытовом общении использовались отговорки на угрозы. Отговорки могли быть универсальными («Не таких видали, да редко мигали!») и отражающими конкретные нападки («– Насру тебе! – Пусть черви сточат твою сраку!»). Такие ответы сродни ритуальным формулам-оберегам, разве что отличались содержательным разнообразием.
Павел Чистяков «Патриарх Гермоген в темнице отказывается подписать грамоту поляков», 1860, холст, масло
Человечина в ресторане и котлеты с крысятиной
Особая роль в дискурсе устрашения всегда принадлежала сплетням и слухам. Убедиться в этом можно на одних лишь российских примерах.
Вновь вспомним массовый голод 1921–1922 годов. В этот тяжкий период истории о людоедстве стали массовой фобией, а иногда использовались и для целенаправленного запугивания населения. Нагнетание истерии превращало природный страх в искусственно созданную угрозу.
Масла в огонь подливала пресса. Французский журналист, ссылаясь на большевистские газеты, живописал ресторан в Самарской губернии, в котором «единственным блюдом было человеческое мясо». Американские СМИ сообщали о «заарканивании» людоедами жертв с верхних этажей домов.
Корреспондент газеты «Кузбасс» отбивался от «классовых врагов» чеканными метафорами обличающего гнева: «Из вонючих ртов ползут ядовитые змеи – слухи… Стоп! Это заставляет насторожиться. Это уже не обывательская просто молва и не сплетни досужих кумушек из магазинных очередей. Это больше, чем даже провокация. Голос этот нам удивительно знаком. Это классовый враг.»
Угрожающие и ужасающие слухи перемежались реальными фактами: агитацией крестьян употреблять в пищу «жирующих» представителей власти, ходатайствами в исполнительные комитеты о раздаче умерших в пищу голодающим и даже обращениями родителей в уездные советы за разрешением на убой детей. Наркомздрав Николай Семашко отмечал «нездоровое увлечение печати случаями людоедства на почве голода» и сокрушался, что «газеты часто смакуют, описывают их с подробностями бульварной сенсации и при этом даже не дают себе труда предварительно проверить точность своих сообщений».
Жуткие слухи о Царь-голоде и спекулятивные их толкования заставляют вспомнить написанный еще в начале 1900-х фельетон Власа Дорошевича «Дело о людоедстве», где остроумно обыгрываются нелепая молва о пропаже околоточного надзирателя, не менее абсурдная ее интерпретация госучреждениями и паническое муссирование прессой.
Еще более устрашающий характер носили слухи о войне. Снимают с церквей колокола – не иначе чтобы перелить на пушки. Снова переучитывают лошадей – потому что Россия должна отдавать их Англии, не то грянет война. Очередная перепись населения – точно жди супостатов. Зафиксирован и вовсе фантастический слух: якобы поляки пошли на нас танками с усыпляющим газом и проверяли у спящих красноармейцев наличие крестов, у кого не было – тех убивали.
В редакцию «Крестьянской газеты» пришло анонимное письмо, извещавшее о пущенном «нэпманами, кулаками и вообще врагами Советской власти» слухе: мол, война уже началась, но это пока скрывают от народа. Напуганные граждане кинулись скупать соль и керосин. Подобными страшилками провоцировались стихийные выходы из пионерии и комсомола, уклонения от армейской службы, панические отказы от пользования советскими деньгами.
Затем в стране победившего социализма боязливо перешептывались о зараженных джинсах, заброшенных американскими шпионами борщевиках и колорадских жуках, отравленных сумасшедшими согражданами или иностранными диверсантами стаканах в автоматах с газировкой, начиненных взрывчаткой игрушках, которые подбрасывали по ночам на детские площадки и в школьные дворы все те же иностранцы.
Отдельный цикл пугающих сюжетов создавала гастрономическая молва: отравленные иностранные жвачки, шоколадки с острыми лезвиями внутри и прочие подобные кошмары. Истории об «опасных вещах» и «вредоносных объектах», как полагают культурологи, восходят к архетипу «отравленных даров» – вспомним Троянского коня, пеплос Медеи, перстень Изоры, веретено и яблоко злой феи.