Иоганн Генрих Фюссли «Ночной кошмар», 1781, холст, масло
Quos ego!
Нептун в «Энеиде» Вергилия усмиряет мятежные ветра возгласом Quos ego! (лат. «Вот я вас!», «Уж я вам покажу!»). Затем эллиптическая[4]угроза стала крылатой фразой. Символические смыслы этого выражения актуализируются в трансгрессии – на пределе эмоций, в ситуации крайнего психологического напряжения.
Питер Пауль Рубенс «Quos ego! (Нептун, усмиряющий бурю)», 1635, дерево, масло
Устрашающее предупреждение подчас оборачивается пророчеством от имени высших сил. Здесь угроза одновременно и клятва, и проклятье. Это предел драматизации, за которым слово взыскует воплощения в действии. Классический пример – слова Сократа после оглашения ему смертного приговора: «…И вот я утверждаю, афиняне, меня умертвившие, что тотчас за моей смертью постигнет вас кара тяжелее, клянусь Зевсом, той смерти, которой вы меня покарали.»
Архаический сценарий пророческой угрозы регулярно воспроизводится в самых разных политических декорациях. Плененный Иван Болотников бесстрашно кричал: «Погодите, придет мое время – закую вас в железо, зашью в медвежьи шкуры и отдам псам!» Перед повешением декабрист Павел Пестель патетически произнес: «Что посеял, то и взойти должно и взойдет впоследствии непременно!»
С давних времен угроза практикуется и как жестокая забава, инфернальное развлечение. Quos ego как игра на нервах. Прежде чем стать императором, Тиберий любил потешить себя приглашением предсказателей, которых вел на высокую кручу над самым морем и задавал какой-нибудь каверзный вопрос. Если ответ не устраивал Тиберия – собеседник отправлялся прямиком в морскую пучину.
Предсказателю Трансулию достался вопрос о будущей судьбе Тиберия – и он предрек всеславное императорство. Тиберий потребовал доказать искусность предсказанием собственной судьбы Трансулия. Сообразив, куда клонит безжалостный хитрец, прорицатель наигранно задрожал от ужаса и громко воскликнул: «Сейчас мне грозит большая опасность!» Находчивость не только спасла Трансулию жизнь, но и подарила дружбу с Тиберием.
«Размозжу его кольчугу!»
Содержание угрозы часто направлено на дискредитацию идентичности, лишение «самости». Угрожающее высказывание как бы ставит под сомнение гендерную, профессиональную, этническую, иную принадлежность адресата. Наиболее наглядно это проявляется в военном дискурсе, диалогах враждующих сторон.
Здесь запускается механизм интимидации (лат. timidus – боязливый, робкий) – социально-психологического воздействия, снижающего общую воинственность запугиваемой группы или отдельного индивида. Обмен угрозами входит в сценарий ритуальных перебранок воинов перед битвой либо иногда заменяет ее (подробно – в гл. XV).
Множество ритуальных угроз содержат фольклорные тексты. В «Младшей Песни о Хильдебранде» XV века герой бесстрашно заявляет, что не боится своего противника и «размозжит его зеленый щит, размозжит его кольчугу мощным ударом, да так, что своей матери весь год будет жаловаться». При встрече противник ответно стращает Хильдебранда: «Твою бороду я вырву, так что твоя кровь розового цвета заструится по твоим щекам.»
Шарль Антуан Куапель «Ссора Ахиллеса и Агамемнона», 1737, холст, масло
Аналогичный обмен угрожающими репликами находим в древнеанглийской эпической поэме «Битва при Мэлдоне»: «Вам не дань дадут, но добрые копья, дроты отравленные»; «Не добраться вам без крови до сокровищ наших». В былине об Илье Муромце Сокольник пугает: «Мелку силушку да я под меч возьму, Крупну силушку да я во плен возьму, Молодую-ту княгиню за себя возьму, Я святы мощи, иконы на поплав спущу». Илья реагирует намерением тотчас же растерзать врага: «Не успеете вы в котле обед сварить, Привезу голову я басурманскую».
При этом, как и оскорбление (гл. II), угроза часто сочетается с похвальбой. Грозя Ахиллу отнять у него пленницу Брисеиду, Агамемнон одновременно хвастается собственным могуществом: «Ты узнаешь, насколько больше у меня власти! Пусть каждый опасается считать себя равным по власти мне!»
В печорском варианте былины об Илье Муромце, направляясь на бой с Сокольником, Илья хвастается: «Не успеете вы да штей котла сварить – Привезу я голову да молодецкую!» В эддической «Песни о Харбарде» состязаются в похвальбе угрозами Тор и Харбард (Один). Угроза в сочетании с хвастовством – способ самовоодушевления и самоподбадривания, возгонки воинственного настроя.
Угроза – оружие обоюдоострое. В итальянском городе Терамо сохранился барельеф с говорящим названием «Злоречивые» (итал. Male lingue), на котором высечены профили двух разгневанных мужчин с гротескно высунутыми языками, пронзенными циркулем. Изображение увенчано упреждающим девизом: «Следи за словами». Изложенная Муцио де Муции история этого барельефа впечатляюще доказывает, что угрожать иной раз оказывается себе же дороже.
«Злоречивые», XV в., барельеф, камень
Устрашай и властвуй
Угроза, превращенная в инструмент властного принуждения и репрессивного контроля, уже не просто жанр злоречия, но особый формат коммуникации. Специфический тип речи, научно именуемый дискурсом устрашения. Одна из самых наглядных исторических иллюстраций – инквизиторские речевые практики.
Франсиско Гойя «Монах разговаривает со старухой», 1824, акварель на слоновой кости
Упрощенно-вульгарное представление сводит эти практики к демономании и демонофобии. На самом деле суть их прежде всего догматическая и лишь затем визионерская. Как превратить идею в догму – нечто, не требующее доказательств и защищенное от критики? Прибегнуть к устрашению, использовать угрозу сначала как кнут, а затем как вожжи.
Иррациональная составляющая догматического страха – убежденность в тяжести смертных грехов и происках дьявола, рациональная – неотвратимость кары за вероотступничество. В ситуации удвоенного
прессинга угроза становится эталонным воплощением злоречия, официально не считаясь злоречием. Инквизиторство сконструировало зловещий образ еретика как универсального жупела и выстроило пантеон «врагов христианской веры».
Показательно происхождение понятия maleficium (злодеяние, преступление, нанесение вреда) из maleficia (лат. «чары, колдовские средства»). А охота на ведьм (англ. witch-hunt), возникшая как уголовное преследование подозреваемых в колдовстве, превратилась во фразеологизм со значением «преследование и дискредитация инакомыслящих».
[4] Эллипсис (др. – греч. «выпадение, опущение») – намеренный пропуск слов, элементов высказывания; риторическая фигура умолчания для усиления выразительности.