Шутили и каламбурили о своей персоне не только выдающиеся исторические деятели, но и заурядные преступники – ничем не прославившиеся, кроме своих злодеяний. Вот несколько образчиков из посмертных речей прошлого века.
Подобные высказывания – причудливый сплав отчаянной бравады, маскировки страха, переживания стыда, предвкушения скорого освобождения от пережитых мук. Это разновидность т. н. юмора висельника (нем. Galgenhumor; фр. rire jaune – букв. «желтый смех»; итал. risata verde – букв. «зеленый смех») – яркие остроты в стрессовых обстоятельствах, опасных ситуациях. В эссе «Юмор» Фрейд объяснял их следующим образом: «Эго отказывается мучиться из-за реальности, чтобы позволить себе быть вынужденным страдать. Оно настаивает, что травматические эпизоды внешнего мира не могут повлиять на него; оно фактически показывает, что такие травмы не более чем возможности достичь удовольствия».
С чрезмерной самоиронией отчасти связана гелотофилия (греч. gelos – смех) – склонность становиться объектом насмешки. Гелотофилы активно ищут поводы либо сами специально создают ситуации для своего осмеяния и вышучивания. Любят рассказывать о собственных ошибках и конфузах. Охотно делятся случаями, в которых они выглядели комично или вели себя нелепо. Осмеяние не только их не смущает – напротив, радует и доставляет удовольствие.
Гелотофилы считают себя здравомыслящими и, главное, самокритичными людьми, в то время как окружающие зачастую расценивают их поведение как раздражающее дурачество, глупое шутовство. А психологи усматривают здесь целый спектр возможных отклонений – от низкой самооценки до болезненного нарциссизма. Целенаправленное научное изучение этого феномена началось с 2000-х годов наряду с противоположным явлением – гелотофобией (гл. IX).
Национальные комплексы
В завершение этой краткой главы обратим внимание на национальную специфичность аутоагрессии. Так, самообвинение рассматривается лингвокультурологами как одна из традиционных английских характеристик наряду с самоуничижением (self-deprecation).
«По своей натуре англичане не более скромные, чем остальные народы, но у нас есть строгие правила проявления скромности, включая запрет на хвастовство и любую другую форму собственной значимости, а также правила, настоятельно предписывающие самоосуждение и самоиронию, – рассуждает по этому поводу известный британский антрополог Кейт Фокс. – Та скромность, которую мы демонстрируем, зачастую фальшива, или, если выразиться помягче, иронична. Наше знаменитое самоосуждение – это форма иронии, произнесение высказываний, по смыслу прямо противоположных тому пониманию, которого хотим добиться от людей, или содержащих намеренное преуменьшение. Это своего рода код: все знают, что самоосуждение, возможно, имеет смысл, прямо противоположный сказанному, или содержит сильное преуменьшение, и восхищаются как достижениями или способностями говорящего, так и его нежеланием трубить об этом».
Обри Бердсли «Карикатура на самого себя», 1892, бумага, акварель, чернила
Еще одна англоязычная этикетная стратегия – взятие вины на себя («It’s my fault»). Этот словесный ход имеет инверсивную логику: оппоненту ничего не остается, как признать также и свою вину. Всего одна фраза превращает конфронтацию в комплиментарность, взаимное расшаркивание.
Совсем иное – моральное «самобитье» в русской лингвокультуре, что было уже показано на материале творчества Достоевского. Публицист и литературный критик позапрошлого века Михаил Катков называл самобичевание «одной из исконных русских болезней» и нашим «тайным врагом». Эту идею иллюстрирует многочисленными литературными примерами американский русист Дениэл Ранкур-Леферье в книге «Рабская душа России: Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания» (1995).
Среди «избранных персонажей-мазохистов» у Ранкура-Леферье герои не только Достоевского, но и Тургенева, Лескова, Успенского, Льва Толстого. Ученый усматривает кенотическое самоуничижение в поведении купца из толстовского рассказа «Бог видит правду, да не скоро скажет», самоповреждающих поступках персонажей «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина, самоиздевках лирического героя «Облака в штанах» Маяковского… Аналогичные изыскания – в трудах других славистов. Маргарет Циолковски описывает кенотизм персонажей Тургенева. Томас Зайфрид анализирует садомазохизм и аутоагрессию героев Платонова. Катерина Кларк исследует самонападки героев соцреалистических романов периода культа личности.
Олдос Хаксли в романе «О дивный новый мир» дает неплохой совет читателю: «Затяжное самогрызенье, по согласному мнению всех моралистов, является занятием самым нежелательным. Поступив скверно, раскайся, загладь, насколько можешь, вину и нацель себя на то, чтобы в следующий раз поступить лучше. Ни в коем случае не предавайся нескончаемой скорби над своим грехом. Барахтанье в дерьме – не лучший способ очищения».
Глава VII
У страха слова велики. Угроза и шантаж
Артемизия Джентилески «Сусанна и старцы», 1610, холст, масло
Юная красавица купалась обнаженной у себя в саду. Два похотливых старика день за днем приходили в сад, чтобы подглядывать за прелестницей, разжигая свою похоть. Однажды они не выдержали и подступили к девушке с откровенными домогательствами, в случае отказа угрожая обвинить ее в тайном прелюбодеянии. Девушка отказала – и старики, пользуясь своим авторитетом, сфабриковали ложное обвинение. Несчастную приговорили к смерти, но в последний момент, благодаря раздельному допросу обвинителей, правда восторжествовала и негодяи были казнены.
История Сусанны – библейский прототип ситуации угрозы и шантажа. Проделав многовековой путь, эти виды злоречия сталкивались с достойным отпором и рабским смирением, но и по сей день не утратили своей разрушительной силы. В современном изложении библейская история обнаруживает непреходящую актуальность. На каждую новую Сусанну нападают новые старцы.
Чтоб карась не дремал
В самом общем смысле угроза – словесно выраженное намерение причинения вреда. Сообщение о негативных последствиях для адресата в случае невыполнения требований угрожающего. В русском языке выражение угрозы представлено глаголами грозить, запугивать, устрашать, стращать и фразеологизмами брать на пушку, метать громы и молнии, показать кузькину мать; показать, где раки зимуют…
Изощренное разнообразие стилей и стратегий устрашения отражено в словообразовательной цепочке. Можно просто напугать – а можно запугать, припугнуть, подпугнуть, допугать, перепужать, пропужать, полохать… Некоторые слова уже вышли из употребления, но сути это не меняет.
Среди устаревших наименований угрозы интересно устойчивое словосочетание брать на арапа. Первое его значение – добиваться признаний несуществующими уликами и невыполнимыми угрозами (синоним – брать на испуг). Второе значение – оказывать давление криком, руганью, устрашением (синоним – брать горлом). «Арап» здесь искаженное древнерусское слово «вороп» – набег, вражеский наскок.
Дополнительный прием устрашения – абсурдность угрозы: «Утоплю в помойном ведре!»; «Ноги из жопы выдерну!» и т. п. Усилению эффекта служат и реминисценции: «Я им устрою Варфоломеевскую ночь!»; «Будет тебе Мамаево побоище!»; «Еще узнаете, как режут младенцев!»
Иногда угроза кажется внешне не страшной и даже подчеркнуто лишенной грубости. Классика криминальной кинодрамы: оставляя поверженного врага, гангстер эффектно завершает сцену многозначительной репликой «Никогда так больше не делай».
Угрозы могут быть открытыми, прямыми и скрытыми либо косвенными – построенными на умолчании («Считаю до трех.», «Ох, что сейчас будет…»); содержащими враждебный намек («Еще немного – и терпение лопнет»); заключающими риторический вопрос («Тебе еще раз повторить?», «Знаешь, с кем ты разговариваешь?»); замаскированными под совет («Лучше тебе помолчать», «Не стоит со мной связываться»).
Джон Джордж Браун «Лучше бы он молчал», 1863, холст, масло
Угрожающее требование с указанием на сроки его исполнения получило название ультиматум (лат. ultimatum – доведенное до конца, до полного завершения). Ультиматум предельно категоричен и обычно предполагает отказ от переговоров, уступок, компромиссов. Это прежде всего политический термин, но применяется он и в бытовом общении – как обозначение конфликтной позиции, авторитарности или непримиримости.
Литературной иллюстрацией может служить рассказ Валентина Распутина «По-соседски», в котором абсурдная ссора двух мужиков из-за овцы иронически представлена как настоящие военные действия. «Это было не что иное, как ультиматум. Сеня только что по дороге обреченно размышлял под доносившееся блеянье, которое тупой пилой перепиливало его пополам, что выхода нет, надо овцу приговаривать. Неизвестно, будет ли от нее шерсть, но жизни от нее не будет. И если бы Вася не пошел на него, как таран, уже завтра он бы спал спокойно. Поторопился Вася. Ультиматумов Сеня не любил…»
Из этикетных соображений угрожать не принято, поэтому часто приходится слышать: «Я не угрожаю, только информирую»; «Это не угроза, а совет»; «Мое дело – предупредить.» По той же причине угрозу спекулятивно отождествляют с предупреждением или ошибочно соотносят с напоминанием.