Иван Тупылев «Александр Македонский перед Диогеном», 1787, холст, масло
В этом и аналогичных случаях самоумаление – коммуникативная стратегия обнажения смыслов, риторический прием разрушения стереотипов, особый способ речевого воздействия. Уничижение говорящим самого себя парадоксально отзеркаливается на адресата, оттеняя его несовершенства либо выявляя какой-то скрытый конфликт – ценностный, понятийный, мировоззренческий. Это своеобразный философский аттракцион, в котором не столь важна искренность или мнимость самоуничижения – значим вызываемый речевой эффект.
Сродни самоумалению античных философов речеповедение «Христа ради» юродивых – их намеренное стремление казаться безумцами и глупцами вкупе с обличительными выпадами и провокативными выходками. Устно-речевые и поведенческие практики юродивых всесторонне исследованы и подробно описаны в замечательной книге Сергея Иванова «Блаженные похабы. Культурная история юродства» (2005), так что не будем останавливаться на них подробно.
Эмблема смиренномудрия, гравюра из книги «Полезныя и занимательныя емблемы, избранныя из лучших и превосходных писателей», 1816
Из письменных практик нельзя не упомянуть этикетное самоуничижение летописцев, ограничивавшихся именем или формулой «раб божий», «аз, грешный» перед именем, тем самым демонстрируя кротость и смиренномудрие. В древнерусской литературе эта традиция, как известно, ведется от «Повести временных лет». Летописец многократно выводит себя уничижительно, подчеркивает свои «малость» и «неразумие» в уповании на помощь Божию и высшую благодать для успешного завершения труда.
Образ «недостойного» автора не следует отождествлять с внутренним самосознанием летописца, равно как нельзя считать это сугубо этикетной формальностью. Самоумаление мотивировано искренней верой и подлинным желанием восславить Господа в контрасте с незначительностью фигуры писца.
Истоки смиренномудрого самоумаления древнерусского писателя – в кенозисе (лат. exinanitio – опустошение, истощение), святоотеческой концепции божественного самоуничижения Иисуса Христа через вочеловечивание, явление «в образе раба», сокрытие божественной славы и добровольное принятие условий земного бытия и крестных страданий. От верующих кенозис требует «уничижение» личной воли и всецелое подчинение воле Божией. Самоумаление христианина – жертвенный опыт на пути к соединению с Богом.
Позднее в светских литературных практиках авторское самоумаление иногда воплощалось как писательское кокетство. Фигура древнего писца в ее нераздельной цельности помысла и поступка редуцируется до творческой позы литератора, творчество проявляется как особый род притворства. Интересно, что этическую неоднозначность такого самоумаления, скрытое в нем лукавство сознавали и сами писатели.
Так, Екатерина Воейкова (1756–1824) сопроводила посвящение французского перевода своей приятельнице Шарлотте Михельсон такими словами: «Не стану я следовать гордому уничижению моих сотоварищей, которые обыкновенно в предуведомлении расхулят сами перевод свой и извиняются перед читателем, надеясь внутренно, что оный при чтении скажет противное». Намеренно обнажая речевой прием, в то время уже весьма популярный, Воейкова ратует одновременно и за писательскую честность, и за читательскую объективность.
Что же касается коммуникативных практик власти, то здесь самоумаление обнаруживает в лучшем случае манипулятивность, а в худшем деспотизм властителя. Притворным самоумалением автоматически присваивается право умалять других. Редуцировать вплоть до физического уничтожения.
Среди самых ярких и показательных исторических иллюстраций – послание Ивана Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь. Вначале государь самоунижается перед игуменом: «Увы мне, грешному! Горе мне, окаянному! Ох мне, скверному!» Называет себя «псом смердящим» и кается «в пьянстве, в блуде, в прелюбодействе, в скверне, во убийстве, в граблении, в хищении, в ненависти, во всяком злодействе». А затем обрушивает гнев на «злобесного пса» Собакина, «бесова сына» Шереметева, «дурака и упыря» Хабарова.
Двумя годами позднее Иоанн Васильевич шлет исполненную самоунижения челобитную «государю великому князю Симеону Бекбулатовичу всея Руси». Используя основной набор словесных формул данного жанра (вроде «Окажи, государь, милость, пожалей нас!»), небрежно именуя себя «Иванцом Васильевичем», изобильно употребляя уменьшительные словоформы (деньжонки, поместьешки, хлебишко), Грозный испрашивает разрешения «перебрать людишек». А означает это не что иное, как массовые казни.
Показное умаление собственной персоны, издевательская самокритика, нанесение самообид – все это служило, с одной стороны, изобретательным средством устрашения подданных, демонстрации грубой силы и неограниченной власти, с другой – способом самооправдания злодеяний. Самоуничижение – метаморфоза болезненного сознания и расщепления личности государя. Не будучи злоречием само по себе, оно порождало неисчислимое зло.
В случае Грозного невозможно доподлинно установить, когда признание себя многогрешным «псом смердящим» скорее притворство, а когда – искреннее драматическое переживание двойственности царского положения «между Богом и людьми». Однако очевидно, что напускным смирением и выспренностью слов подсвечивается низость действий. Сусальная позолота речи плохо маскирует дьявольскую копоть поведения.
На противоположном полюсе коммуникации – в речи обыкновенного и заурядного человека – самоумаление обнажало комплекс неполноценности. Неизбывное недовольство собой логически приводило к недовольству всей жизнью, самим мироустройством и, как следствие, продолжалось поисками «истинных виновников» бед и невзгод. Такое восприятие воплощено в типаже «подпольного человека» Достоевского.
Клавдий Лебедев «Царь Иван Грозный просит игумена Корнилия постричь его в монахи», 1898, холст, масло
Герой «Записок из подполья» упивается самопрезрением, припоминая самые порочащие его ситуации, наиболее гадкие случаи («Я мерзавец, подлец, себялюбец, лентяй»). Но даже этого ему кажется мало – и «подпольный человек» всеми силами стремится преувеличить свои пороки, усилить неприглядность поступков. Принижение себя парадоксально сочетается с гордыней и болезненным самолюбием. Гиперболизация личных недостатков оборачивается самовозвеличиванием в грехе.
Страдание становится манипулятивным способом выделиться, добиться публичного внимания. Это своеобразная спекуляция на злоречии, попытка сколотить духовный капитал и получить индульгенцию на оправдание мерзостей. Отчасти схожая коммуникативная стратегия – у Мармеладова в «Преступлении и наказании». Самопризнание подлости, самоумаление во грехах, лелеяние собственной вины вводят героя в соблазн продолжать грешить, чтобы снова и снова каяться.
От самоеда до самодура
Другая разновидность речевой аутоагрессии описывается такими понятиями, как самобичевание, самообвинение или в обиходе самоедство.
Буквальное, физическое воплощение этой стратегии – самобитье как религиозная практика умерщвления плоти. Достаточно вспомнить средневековую секту флагеллантов (лат. flagellare – хлестать, сечь ^ flagellum – бич, кнут), наносивших себе удары бичом.
Словесное самобичевание выражается в чрезмерной критике в собственный адрес, необоснованно негативных суждениях человека о самом себе. Яркий исторический пример – речевое поведение Боттичелли, который, перейдя на сторону Савонаролы, во всеуслышание объявил все свои изображения обнаженных женских тел бесстыдными и непристойными. Некоторые даже отправил в костер – все равно что еретиков. Этого не понимал и категорически не признавал Микеланджело: ему претили нападки на телесность и вообще вмешательство Савонаролы в вопросы искусства. Самокритичность Микеланджело, как мы убедились, тоже была преувеличенной, но демонстрировала не деструктивность, а перфекционизм.
Франциско Гойя «Процессия флагеллантов», 1814, холст, масло
Позднее склонность к флагеллантству – как физическому, так и словесному – проявлял французский король Генрих III. Время от времени его можно было лицезреть на парижских улицах в рубище и с кнутом в руках. Исступленную страсть монарха к телесным самоповреждениям можно было наблюдать во время публичных шествий, в которых вынужденно участвовали придворные и королевские миньоны (фавориты). По мнению ряда историков, это было демонстрацией не только религиозного фанатизма, но и психического отклонения.
В философском дискурсе начиная с эпохи Возрождения самодискредитация – один из способов критического отстранения. Растущий дух индивидуализма взыскует общественного признания и проверки рациональностью. По утверждению Монтеня, «обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению – никогда». Согласно Ларошфуко, «истинному самобичеванию подвергает себя лишь тот, кто никого об этом не оповещает; в противном случае все облегчается тщеславием».
В повседневном общении рефлексии редко достигают таких высот. Здесь словесная флагеллация чаще всего указывает на личностную неудовлетворенность. Так, знаменитый баснописец Лафонтен на первом представлении своей оперы «Астрея» испытал великое неудовольствие и начал всячески ее поносить. Сидящие рядом дамы, не опознав в нарушителе спокойствия автора оперы, попытались его образумить, аргументируя качество текста знаменитостью его сочинителя. «Э, сударыни! – досадливо отмахнулся Лафонтен. – Это вовсе не препятствует тому, что пьеса все-таки ни к черту не годится. Да и что такое Лафонтен? Что вы мне рассказываете о Лафонтене? Поверьте, я лучше вас знаю, что он дурак, потому как я сам и есть Лафонтен!»
Едва закончился первый акт, вконец раздосадованный Лафонтен покинул театр, пошел в ресторан и там уснул. Разбуженный кем-то из знакомых, немало удивленным его нежеланием смотреть премьеру, эксцентричный чудак продолжать упорствовать в самобичевании. «Да видел я, видел! Такая скверность, что только дивлюсь, как это смотрят парижане! Удивительно невзыскательный народ».