Слишком часто повторяющиеся самонападки могут оказаться симптомом психического заболевания. Об этом хорошо сказано в «Братьях Карамазовых»: «Сильно страдающие от падучей болезни, по свидетельству глубочайших психиатров, всегда наклонны к беспрерывному и, конечно, болезненному самообвинению. Они мучаются от своей “виновности” в чем-то и перед кем-то, мучаются угрызениями совести, часто, даже безо всякого основания, преувеличивают и даже сами выдумывают на себя разные вины и преступления».
Грушенька с болезненным пафосом признается, что она «низкая» и «скверная». Госпожа Хохлакова страдает регулярными приступами самобичевания. Дмитрий Карамазов и вовсе принимает на себя чужую вину отцеубийства. В публичной покаянной речи называет себя «из всех самым подлым гадом».
В чеховском рассказе «Слова, слова и слова» самообличению слабостей и несовершенств дается авторское определение «нравственные самопощечины». Это сцена истошных рыданий Кати со словами: «Подлая я, гадкая! Хуже всех на свете. Никогда я не исправлюсь, никогда не исправлюсь, никогда не сделаюсь порядочной! Разве я могу? Пошлая! Стыдно тебе, больно? Так тебе и следует, мерзкая!»
Схожий пример из современной прозы находим в повести Владимира Железникова «Игры мотыльков»: «…Ах, думаю, ну какая же я дрянь поганая. Просто тварь. – Лиза замолчала, судорожно подыскивая слова, чтобы уничтожить себя. – Последняя тварь, – прошептала она, но ей и этого показалось мало, и она добавила: – Сколопендра гнусная».
Эмиль Фольетт «Самобичевание» (из сюиты к «Цветам зла» Ш. Бодлера), 1930-е, цветная литография
В подобных ситуациях искренность как бы снимает с говорящего подозрения в словесных спекуляциях и манипулировании адресатом. Однако преувеличение вины указывает на деструктивность мышления, ведущую к неадекватности поведения, а затем и к саморазрушению личности.
Иногда самобичевание – завуалированная просьба одобрения под видом покаяния. «Мы ругаем себя для того лишь, чтобы показать свою непредвзятость», – проницательно заметил Сэмюэл Джонсон. Едва ли не всякая самокритика – это скрытая похвала. Выходит, самоедство не только манипулятивный способ привлечь внимание, но и парадоксальное проявление нарциссизма.
Особый случай – самооговор из-за страха доносительства. Требование властей незамедлительно информировать карательные органы о бунтарских высказываниях, «непригожих словах» о государе и прочем «нестроении» в народе порой приводило к тому, что люди доносили на самих себя. Показательно одно из следственных дел 1762 года: солдатский сын Никита Алексеев «на себя показывал, что будто бы он, будучи пьяным, в уме своем поносил блаженныя и вечной славы достойныя памяти государыню императрицу Елизавету Петровну». В отсутствие свидетелей расследование зашло в тупик. Алексеева изобличили в других преступлениях, высекли и отправили в Сибирь.
Еще один специфический случай – самовозглашение вины преступника как составляющая ритуала публичной казни. Наиболее последовательно оно практиковалось в Англии и Франции XVII–XVIII веков. Листовки с «эшафотной речью», или «последним словом и признанием» приговоренных (Last Dying Speech and Confession), распространялись уличными торговцами-крикунами. Считается, что впервые такую торговку зарисовал Уильям Хогарт, затем последовали тематические рисунки Поля Сэндби и карикатуры Томаса Роулендсона.
Такие тексты, с одной стороны, заменяли простолюдинам желтую прессу, разжигая и подпитывая интерес к «жареным» фактам. Негативная информация, притом в самом концентрированном виде, становилась особым родом товара. С другой стороны, это была обрядовая форма самообвинения по принуждению, позволявшего надеяться на спасение души преступника. Словесный шаблон «эшафотных речей» включал самоперечисление основных прегрешений и самоописание неправедного жизненного пути.
Поль Сэндби «Крики Лондона: Последнее слово и признание осужденного», ок. 1759, бумага, акварель
Наконец, в словесном самобитье может выражаться разочарование, метонимически перенесенное на собственную личность. Опасаясь конфликта или не имея возможности прямого диалога, человек обращает на себя претензии к другим людям. Пример такой смещенной аутоагрессии находим в романе Александра Эртеля «Гарденины, их дворня, приверженцы и враги».
Аналогично героиня романа Андре Жида «Фальшивомонетчики», не умея объяснить холодность своего возлюбленного и будучи не в силах его возненавидеть, «обвиняла себя, уничижалась, считала себя никчемной, не видела смысла в своем существовании и не признавала больше за собой никаких достоинств».
Опасность самонападок не только в формировании антиобразов «великого грешника», «вечного неудачника», «пропащего человека». Это стресс как для говорящего, так и для других участников ситуации. Нередко они испытывают растерянность, смущение, замешательство – не зная, как реагировать на словесное флагеллантство. Негативные высказывания независимо от их направленности вызывают эмоциональный дискомфорт и желание поскорее прервать общение. Самоед всегда рискует превратиться в самодура.
Парадоксы самоиронии
Самой мягкой формой самонаправленного злоречия, пожалуй, можно считать насмешку.
Издревле известен особый троп контраста под названием миктеризм (от греч. «насмешка», букв. «ноздревое») – ирония, направленная на себя, подтрунивание над собой, сопровождаемое характерной невербаликой: хмыканьем, полуулыбкой, выразительным наклоном головы. «Я, хм, знаменитость!»; «Мы люди великие!»; «Всем известно, человек я очень умный» и т. п. В представлении ораторов древности ироническая самопохвала сопровождалась нарочитым выпусканием воздуха ноздрями – отсюда и происхождение понятия.
Самоирония может выражать неудовлетворенность, тревогу, скрытое указание на моральную травму, а подчас и завуалированное ехидство. Выразительная древнерусская иллюстрация – «Моление Даниила Заточника». Начинающийся традиционным авторским самоунижением текст адресован князю Ярославу Владимировичу как прошение о милости и участии. Автор обыгрывает народные шутки, мирские притчи, типичные бытовые ситуации, используя риторический прием иронического самоотождествления и примеряя на себя разнообразные роли наивного простака. «Я, господине, хоть одеянием и скуден, но разумом обилен; юн возраст имею, а стар смысл во мне. Мыслию бы парил, как орел в воздухе…» Униженное прошение оборачивается скрытым памфлетом, сатирой на существующие порядки, обличением несправедливости.
Ироническое снижение авторского образа находим и в русской демократической сатире, представленной такими произведениями, как «Служба кабаку», «Калязинская челобитная», «Азбука о голом и небогатом человеке», «Послание творительное недругу» и другие. Авторы этих текстов зачастую выводят себя комическими недотепами, выставляют жалкими неудачниками, ничтожными дурачками. Однако самопародирование здесь намеренное – с целью обретения свободы в смехе для критического препарирования действительности, обнажения «изнанки» жизни.
Рассматривая отражение древнерусского смехового мира в демократической сатире, Д.С. Лихачев особо отмечал, что «смех в данном случае направлен не на другое произведение, как в пародиях Нового времени, а на то самое, которое читает или слушает воспринимающий его. Это типичный для средневековья смех над самим собой». Смех не разрушительный, а гармонизирующий и душеспасительный. Здесь нет злоязычия – есть осознание человеческих несовершенств, мирских соблазнов, трагического несоответствия сниженно бытового и возвышенно бытийного.
В светской культуре стратегия самопародирования широко использовалась придворными шутами как «отзеркаливание» нравов, манер, привычек власть имущих и их окружения (подробнее в гл. IX). Порицание и осмеяние себя давали право обличать других. Отчасти то же самое демонстрировало и уподобление властителей шутам – вновь вспомним Всешутейший и Всепьянейший петровские соборы, провозглашение князя Ромодановского «пресветлым царским величеством», самоименование государя «всегдашним рабом и холопом Петрушкой Алексеевым».
Впрочем, здесь важна не только цель самоиронии, но и степень ее рефлексии. Насколько выступающий в комичном виде властитель позволяет другим потешаться над собой? Как тонко указал философ Анри Бергсон, комический персонаж смешон настолько, насколько сам не осознает себя смешным.
Наконец, самовышучивание может быть защитной психологической реакцией в драматических обстоятельствах и трагических ситуациях. Включаются компенсаторные механизмы психики, в том числе самоотстранение посредством смеха. Исполнителями смертных приговоров часто упоминаются нарочитый хохот или смущенное хихиканье идущих на казнь, саркастические реплики, иронические замечания в собственный адрес. Подобное речеповедение – одно из «общих мест» как свидетельских рассказов, так и криминологических описаний.
Поднимаясь на эшафот, Томас Мор попросил помощника палача подать ему руку, добавив, что вниз он уже спустится без его помощи. Перед самой казнью Мор обратился к палачу со словами: «Подожди, дай мне высвободить бороду – ее не обязательно рубить, она не совершала государственной измены».
Английский путешественник и государственный деятель Уолтер Рэли, взглянув на палаческий топор, весело воскликнул: «Это лекарство – снадобье острое! Но лечит от всех болезней!»
Тони Жоанно «Камиль Демулен и Жорж-Жак Дантон перед казнью», пер. пол. XIX в., раскрашенная гравюра
Французский революционер Жорж Дантон отреагировал на запрет палача обняться на прощание с соратником Эро де Сешелем громогласным хохотом и черной шуткой: «Кто запретит нашим головам поцеловаться через несколько минут в корзине?» Затем Дантон повелительно-вкрадчиво произнес в сторону палача: «Не забудь показать мою голову народу – такие головы не всякий день удается видеть».