Жак-Альбер Сенав «Апеллес и сапожник», 1758, холст, масло
Александр-Эварист Фрагонар «Аретино в мастерской Тинторетто», пер. пол. XIX в., холст, масло
Приструнить зарвавшегося злослова сумел знаменитый живописец Тинторетто. Согласно историческому анекдоту, Тинторетто предложил Аретино написать его портрет, привел к себе в мастерскую и вдруг занес кинжал над вальяжно развалившимся гостем. Перепуганный Аретино решил было, что это месть, и страшно запаниковал. Но художник пояснил, что использует кинжал как измерительный прибор вроде линейки. Этого символического устрашения оказалось достаточно, чтобы Аретино не только прикусил язык, но даже подружился с Тинторетто.
Шарль-Жозеф Травье де Вийер. Карикатура на литературных критиков, 1830-е
Среди известных жертв литературного критиканства – Джон Китс, поэт младшего поколения английских романтиков, чей блистательный дебют вызвал немотивированную ярость журнального критика Джифорда. Авторитетный зоил назвал юного поэта бездарью и отослал «в аптекарскую лавочку готовить пластыри». Стихотворение Байрона «На смерть поэта Джона Китса» – фактически прямое обвинение критиканов в преждевременной кончине молодого гения. «Кто убил Джона Китса? – Я, – ответил свирепый журнал, Выходящий однажды в квартал, – Я могу поручиться, Что убили мы Китса!» Байрон также ввел в обиход своего времени фигуральное выражение snuffed out by an article – «жизнь угасла от журнальной статьи».
Из русских классиков надо вспомнить в первую очередь Пушкина. Взбешенный тем, как Николай Надеждин разгромил его «Полтаву»,
Пушкин сочинил эпиграмму-притчу «Сапожник», в которой реконструировал античный сюжет. «Картину раз высматривал сапожник И в обуви ошибку указал; Взяв тотчас кисть, исправился художник. Вот, подбочась, сапожник продолжал: “Мне кажется, лицо немного криво… А эта грудь не слишком ли нага?”… Тут *** прервал нетерпеливо: “Суди, дружок, не свыше сапога!”».
Представители литературной среды – редакторы, издатели, журналисты, сами писатели – вообще частенько предъявляли друг другу обвинения в критиканстве. Николай Полевой в досаде назвал Осипа Сенковского «вредным человеком», который «ввел в моду грубую насмешку в критике и обратил ее без пощады на все, даже на самые святые для человека предметы, развращая нравы скарроновскими повестями и ругательными статьями».
Однако, пожалуй, самым знатным обличителем прослыл у современников Белинский. Основной мишенью его нападок были Булгарин, Полевой и Греч. Вот лишь один образчик из письма «неистового Виссариона» Боткину, где осуждение перемежается с оскорблениями и проклятиями.
Впрочем, несмотря на то, что, по собственному признанию, «вспышки негодования были единственными источниками деятельности», Белинского едва ли можно отнести к критиканам. Его словесные выпады были преимущественно не личного, а профессионального характера. Об этом, в частности, свидетельствовал знавший его Герцен. Об этом заявлял и сам Белинский: «Бог свидетель – у меня нет личных врагов, ибо я (скажу без хвастовства) по натуре моей выше личных оскорблений; но враги общественного добра – о, пусть вывалятся из них кишки, и пусть повесятся они на собственных кишках». Вот так-то!
Продернуть себе подобного
В 1840-1850-е годы в речевой обиход входит глагол продернуть – то есть резко раскритиковать, агрессивно осудить, дурно отозваться. Слово пришло из школьного жаргона, где означало пристрастный опрос, жесткое испытание по всем разделам изучаемой дисциплины.
Аполлон Григорьев описал эту речевую манеру в статье «Великий трагик» (1859): «Я знал целый кружок, в котором продергивание, критическое отношение друг к другу – было чисто догматом… В самом кружке каждый любил систему продергивания только в отношении к другим и никак не мог сохранить надлежащего спокойствия, когда очередь доходила до его собственной особы». Ну, это вполне понятно и вовсе не удивительно.
Выразительный образ критикана-продергивателя находим в романе Писемского «В водовороте». «Творения его, кроме ума и некоторого знания, имели еще свойство невообразимой бранчливости, так что Миклаков сам даже про себя говорил, что ему единственный свыше ниспослан дар: это продернуть себе подобного!»
Вершину олимпа литературных зоилов позапрошлого столетия по праву занимал незабвенный Виктор Буренин. Если его суждения о Бунине, Блоке, Брюсове еще можно считать просто злобными нападками, то высказывания о поэте Семене Надсоне – уже критиканство на грани с глумлением (гл. X). По мнению Короленко, «того, что проделал Буренин над умирающим Надсоном, не было ни разу во всей русской печати. Никто, в свое время читавший эти статьи, не может ни забыть, ни простить их». Тургенев справедливо назвал Буренина «бесцеремонным циником, пренебрегающим приличиями в печати».
Примерами критиканства, доходившего до травли (гл. X), изобиловало советское время. 28 марта 1936 года в ленинградском Доме писателей произошел из ряда вон выходящий случай. Прямо из зала собрания, на котором обсуждалась борьба с формализмом в литературе, исчез прозаик Леонид Добычин. Прежде его дружно поносила советская критика, обвиняя в подражании Джойсу (Ефим Добин), обзывая «наш ленинградский грех» (Наум Берковский), считая его творчество «позорным» (Осип Резник). После разгромного обсуждения дали наконец слово писателю. Добычин обвел взглядом толпу хулителей и произнес всего одну фразу: «К сожалению, с тем, что здесь было сказано, я не могу согласиться». Затем вышел из зала – и больше его никто не видел…
Александр Лебедев «Иван Тургенев и его критики», 1879, литография
В сатирической миниатюре Тургенева «Писатель и критик» зоил приходит в рабочий кабинет к литератору и выражает удивление: мол, как же так, после стольких нападок тот все еще продолжает сочинять?! Писатель напоминает зоилу известную басню: лиса попалась, несмотря на все ее хитрости, а кошка просто залезла на дерево – так и спаслась от собак. Затем писатель огорошивает критикана сообщением о том, что тот стал комическим персонажем его книги.
Замечательный портрет критикана находим и в чеховской юмореске «Ряженые»: «Вот шествует нарядившийся рецензентом. Этот загримировался неудачно. По его бесшабашному лаю, хватанию за икры, скаленью зубов нетрудно узнать в нем – цепного пса…»
Приписывая себе мнимые заслуги улучшения общества, критикан демонстрирует лишь самомнение и невоспитанность. Агрессивное порицание, подмена аргументации злобным поношением порождает эниссо-фобию (греч. enisso – порицать, бранить) – боязнь критики, страх оценочных высказываний и аплодоксафобию – боязнь мнений вообще.
Нынче критиканство по-прежнему хищно раздувает зоб и кукарекает дурным голосом. Только если раньше оно воспринималось более-менее однозначно негативно, то сейчас агрессия часто отождествляется со смелостью, жестокость – с принципиальностью, бесстыдство – с искренностью, бесцеремонность – с прямотой, скандальность – с правдоборче-ством. Зоил обретает романтический ореол «борца за свободу слова», «провозвестника новой истины», «неподкупного ниспровергателя дутых авторитетов».
В советское время ярким воплощением критиканства была проработка – публичное осуждение на собраниях. Начиная производственными совещаниями и педсоветами – заканчивая заседаниями пионерских и комсомольских отрядов. Проработка требовала ответных речевых действий: осуждаемый должен был вначале поведать собравшимся, как он «докатился до жизни такой», а затем отмежеваться от идеологически вредной группировки, покаяться в отступлении от партийного курса, доказать верность чувству локтя, поклясться в верности делу коммунизма…
Марк Абрамов «Нобелевское блюдо», карикатура в газете «Комсомольская правда», 1958
Советский плакат, худ. В.С. Иванов, 1953
Советологи справедливо усматривают в проработке те же архаические элементы ритуальности, что и в других осрамительных практиках. Это и роли-маски, и мотив жертвоприношения, и жесткая процедурная упорядоченность. При всей внешней регламентированности и строгой официальности проработка была в шаге от той же травли, а в политической сфере могла стать сигналом к репрессиям.