В российской прозе немало примеров проработки – достаточно назвать произведения Леонида Леонова, Анатолия Рыбакова, Александра Чаковского, Владимира Дудинцева, Бориса Горбатова. Деструктивная и расчеловечивающая суть этой словесной процедуры отлично описана в рассказе Ирины Грековой «Без улыбок». Героине снится, будто она труп, вокруг которого кружат стервятники с криками «прор, прор», что означает «проработка».
В рассказе Владимира Сорокина «Заседание завкома» проработка подвергается сокрушительной постмодернистской деконструкции, изображаясь в декорациях гротеска и абсурда. «Хохлов громко заплакал. Симакова вывела его из-за стола. Хохлов наклонился, спрятав лицо в ладони. Симакова крепко обхватила его сзади за плечи. Ее вырвало на затылок Хохлова. Отплевавшись и откашлявшись, она закричала сильным пронзительным голосом: – Прорубоно! Прорубоно! Прорубоно!..»
В немилости у взрослых
Во все времена порицание было инструментом воспитательного воздействия. Родители, учителя, наставники отчитывали, журили, распекали детей. Претензии стары как мир, о чем написано еще Аристофаном в комедии «Облака»: «…И почтительным сыном родителю быть, не роптать, не ворчать и не вздорить. И отцу-ворчуну не перечить ни в чем, не ругать его рухлядью старой. И за долгие годы забот и трудов не платить ему черствою злостью».
Поль Сеньяк «Разбитая тарелка», сер. XIX в., дерево, масло
Андре-Анри Даргела «Пойман на месте преступления», сер. XIX в., дерево, масло
Густав Иглер «Разбитый кувшин», 1876, холст, масло
Уильям Генри Найт «Разбитое окно (Кто бросил камень?)», 1855, дерево, масло
Алексей Венецианов «Вот-те и батькин обед!», 1824, холст, масло
Харитон Платонов «Крестьянская девочка (Молоко пролила)», 1876, холст, масло
Александрийский поэт III века до н. э. Геронд (Герод) дал очень меткую характеристику мерам, к которым прибегали родители, бессильные повлиять на своих чад.
Детей ругают чаще всего за дело: шалости и проказы, порчу вещей, невыполнение поручений, отлынивание от учебы и помощи по хозяйству. Из живописных полотен на эту тему можно составить целую летопись разоблачения и осуждения.
При этом действительно провинившиеся дети обыкновенно заранее предчувствовали и отлично понимали, за что они получат взбучку, схлопочут нагоняй. Как и взрослым, детям свойственны и осознание вины, и сожаление о проступках, и искреннее раскаяние – а вовсе не только страх наказания, как это иногда преподносилось в дидактических трактатах.
Иван Богданов «Новичок. Подмастерье сапожника», 1893, холст, масло
Михаил Ватутин «Воспитатель», 1892, холст, масло
Кирилл Лемох «Где болтались?», 1897, холст, масло
Горько и печально, что вдобавок к справедливым укорам дети получали незаслуженную брань – по неразумию и жестокосердию взрослых. Здесь порицание обретает наиболее неприглядные и самые постыдные формы. Такие сюжеты чаще встречаются в русском изобразительном искусстве. Даже если ребенок действительно провинился, на полотнах отечественных художников он выглядит подчас более обиженным и несчастным, чем в изображении европейских мастеров.
Кирилл Лемох «Упрек», 1880-е, холст, масло
Ученики-мученики
К детям широко применялись и осрамительные наказания. В школах практиковалось позорящее наказание «Мидасовы уши». Нерадивого или шаловливого ученика ставили в центр класса в бумажном колпаке с ослиными ушами и надписью dunce, Dussel, ane (англ., нем., фр. – дурак, тупица, остолоп, болван). Название отсылает к античной легенде о царе Мидасе (гл. IV).