На пике конфликта можно наблюдать словесную дуэль в виде обмена угрозами. С одной стороны, это уже ничем не сдерживаемая грубость, чистое злоречие. С другой стороны, это упреждение физической агрессии, вербальная замена драки.
Враждующие могут бравировать коммуникативными способностями в изобретении угроз и властными полномочиями для их реализации. Публичность обстановки и официальность ситуации еще пуще распаляют угрожающих. Диалог превращается в состязание по взаимному запугиванию. В карикатурном изображении это выглядит сколь убедительно, столь же неприятно.
Из русской классики вспоминается гоголевская ссора Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем. Иван Иванович запальчиво грозится: «Осмельтесь только! Подступите! Я вас уничтожу с глупым вашим паном! Ворон не найдет места вашего!» Иван Никифорович парирует ответной угрозой: «Ступайте, ступайте! Да глядите, не попадайтесь мне: а не то я вам всю морду побью!»
Оноре Домье «– Я собираюсь скомпрометировать Ваших клиентов по полной! – А я Ваших утоплю в грязи!», литография из серии «Croquis Parisiens», 1865
Рембрандт Харменс ван Рейн «Самсон угрожает тестю», 1635, холст, масло
Выраженная склонность к угрозам, постоянному устрашению окружающих выдает ощущение вседозволенности и безнаказанности. Если регулярные угрозы еще и не исполняются, остаются пустыми обещаниями, это уже проявление неприкрытого хамства (гл. XI). Так бесчинствует нахрапистый обыватель Павел Гулячкин в сатирической пьесе Николая Эрдмана «Мандат» (1925). Выписав себе фиктивный документ, Гулячкин самодовольно изрекает: «Копия сего послана товарищу Сталину. Держите меня, мамаша, или иначе я с этой бумажкой всю Россию переарестую». Той же породы – Шариков из «Собачьего сердца». Написанные в один год, оба произведения живо отражают речевую манеру дорвавшихся до власти хамов.
При этом угроза как речевой жанр отнюдь не примитивна. Типичная фраза «Я убью тебя!» может быть как реальным запугиванием, так и шутливым восклицанием, игривой подначкой, грубоватым кокетством. Иногда формальное выражение угрозы – нечто вроде присказки, впрочем, не лишенной недоброжелательства. Подобное отмечено, в частности, биографами Ивана Бунина. На бестактные вопросы писатель любил отвечать: «Вот как дам между глаз – тогда узнаешь!»
Угрозы нередко сопровождаются агрессивными жестами. Это известное движение указательным пальцем, потрясание кулаками, замах рукой, выпячивание груди, прикладывание ладоней к талии («руки в боки»), многозначительное постукивание пальцами. Используются также изобразительные жесты: похлопывание по шее сзади («получишь!»), проведение ребром ладони по горлу («зарежу!», «повешу!»), приставление пальца к груди противника («заколю!», «пристрелю!»).
А еще угроза – своеобразный оптический прибор злоречия. Указывая на опасности – в диапазоне от эмоционального дискомфорта до покушения на жизнь, – угроза вырабатывает осторожность, усиливает внимание, тренирует защитные умения. Обозначая пределы терпения, угроза уточняет границы дозволенного, приемлемого в поведении и речи. Как говорится, на то и щука в озере, чтоб карась не дремал.
Страх и ритуал
Архаически угроза, как и многие другие виды злоречия, часто имела обрядово-ритуальный характер. Известный пример – древнегреческие народные весенние песни-хелидонисмы (от греч. «ласточка») и новогодние коронисмы (греч. «ворона»). Исполнители этих песен носили с собой птиц и просили дать им еды, а тех, кто отказывал, пугали злыми духами, уводом жен, уносом дверей от дома.
Григорий Мясоедов «Опахивание», 1876, холст, масло
Обрядовую функцию угроза выполняла и в славянских заговорных практиках наряду с проклятиями (гл. III). Борясь с болезнью, стараясь унять разбушевавшуюся стихию или изгоняя нечистую силу, грозились их «сквозь сито просеять», «косой скосить», «топором изрубить», «на огне испечь», «смолой засмолить», «метлой замести», «плугом запахать», «дегтем замазать», «в жаркой бане засушить», «через море перебросить»… Чужакам, недругам и прочему очеловеченному злу угрожали «пупы порвать», «брюхо распороть», «кожу четвертовать», «род-племя извести», в «пустые места загнать».
Иногда исполнителями угрозы назначались сакральные помощники (архангелы, святые угодники, сам Господь) либо мифические существа вроде «старой бабы с железными зубами и стальными руками». Они должны были обезвредить зло в основном атмосферными явлениями: убить молнией, истребить засухой, сжечь огнем.
Из аграрной магии можно также вспомнить славянский ритуал устрашения плодовых деревьев. Крестьяне хором «страшали дерева», угрожая вырубить неплодоносящие. Или же хозяин сада брался за топор и делал вид, будто рубит ствол со словами: «Не будешь родить – срублю тебя». Делалось это часто под Рождество, чтобы обеспечить урожайный год.
Выдуманные страшилища
Особую роль в обрядово-ритуальной коммуникации выполняли мифологические пугала. Самые известные из античных персонажей-устрашителей, пожалуй, бог скотоводства Пан и сатиры – рогатые козлоногие демоны плодородия из свиты бога вина и веселья Диониса (Вакха). Являясь людям во сне, Пан пугал их кошмарными видениями и дикими лесными голосами. Отсюда и выражение «панический страх», и слово «паника». Пан и сатиры – известные сладострастники – преследовали нимф и любили пугать спящих женщин.
У славян ночным призраком-пугалом была Мара, что неслышно опускалась на грудь спящих, вызывая удушье и дурные сны, получившие название кошмаров. В одних поверьях Мара уподобляется кикиморе, в других – черному косматому существу без определенного облика, в третьих – просто блуждающей тени.
Процесс урбанизации вызывал к жизни новые жупелы[2]. Наиболее показательны легенды больших промышленных городов, в пространстве которых человек чувствовал себя более уязвимым и менее защищенным. В таких легендах пугала внушали особый ужас, поскольку считались невероятно мобильными и абсолютно неуловимыми.
Рембрандт Харменс ван Рейн «Юпитер и Антиопа», 1659, офорт
Так, викторианский Лондон трепетал от историй про Джека-Прыгуна, или Джека-на-Пружинах (Spring-Heeled Jack). Впервые о нем заговорили в 1838 году после анонимного послания столичному лорд-мэру с сообщением о пари между некими аристократами, один из которых придумал пугать сограждан, наряжаясь всякой нечистью. Слух стремительно распространялся, появились первые свидетели, в народе началась паника, образ лиходея обрастал баснословными подробностями. Говорили, что преступник облачен в стальные доспехи, рогатый шлем, развевающийся за спиной черный плащ, перчатки с железными крючьями и сапоги на пружинках. Отсюда и невероятные способности этого молодчика, и его прозвище.
По описаниям очевидцев, Джек-Прыгун имел внешность «дьявольскую», уши «заостренные», глаза – «огненные шары». Некоторые утверждали, что он изрыгает синее пламя. Джек легко преодолевал огромные расстояния, виртуозно перелетал через препятствия, страшной черной птицей взмывал на городские крыши, с которых обрушивался на головы прохожих, пугая до смерти.
Рисунок Джека-прыгуна в бульварном журнале «Penny Dreadful», 1837
Сведения об этом ужасном господине собирали не только охочие до сплетен обыватели, но и криминалисты, журналисты, издатели. Предполагаемые нападения Джека на девочек-подростков Джейн Олсоп и Люси Скейлз освещались в газете «The Times». В итоге Джек-Прыгун занял одно из самых почетных мест в ряду городских пугал. Предприимчивые издатели выпустили о нем серию бульварных сочинений – Penny Dreadfuls (англ. «грошовые ужасы»). Впоследствии Джек-Прыгун стал одним из прототипов знаменитого Супермена.
При этом едва ли не всякое мифическое существо – одновременно и универсальный прототип, и персонифицированный образ Опасности. Имаго[3] зла в разных его ипостасях. А собственно запугивание, конкретная угроза – словесная формула опасности. Согласно К.-Г Юнгу, имаго-образы – результат комбинации архетипических представлений и личностных переживаний. «Чем более ограниченным оказывается поле человеческого сознания, тем более многочисленными становятся бессознательные содержания (имаго), которые окружают его в виде квазивнешних видений», – пояснял Юнг в работе «О психологии бессознательного».
[2] Жупел (от старослав. «горящая сера или смола») – нечто пугающее, внушающее страх. В современном ироническом употреблении означает символ угрозы (например, в политических контекстах).
[3] Имаго (лат. imago – образ) – исходный бессознательный прообраз, устойчивый стереотип, предопределяющий направленность восприятия человека; неосознаваемое воспоминание, образовавшееся в самом раннем детстве.