Советское сегодня. Культурный ресайклинг в российском искусстве и повседневности: читать начало книги онлайн

Вслед за Ждановым И. Ю. Кулик, выступавший в роли председателя украинского комитета Союза писателей, ссылается на Ленина как на автора этой формулы, говоря о тезисах культпропа ЦК КП(б)У, изданных к юбилею Шевченко, которые,

Кулику отвечал армянский писатель А. С. Бакунц, который три года спустя, как и Кулик, стал жертвой сталинского террора:

Кулик же, отмечая, что «классическое украинское наследие», «несмотря на ужасающий гнет капитализма, несомненно значительно», не забыл сделать важную оговорку: «…мы должны определить, у каких классиков нам прежде всего следует учиться в работе над словом. Я считаю, что в этом отношении особенно ценно наследие Тараса Шевченко»43.

Мысль о «критическом усвоении» национального литературного наследства обсуждается и в других случаях, причем важно, что в конечном счете именно оно отличает советского писателя от националиста. Иногда это просто изобретение литературного канона путем «усвоения» и включения в него «народной литературы, фольклора», о чем, например, рассуждает представитель Узбекистана Р. Маджиди, подчеркивая в то же время необходимость ориентации на «русскую пролетарскую литературу» как образец новой, воспитательной литературы:

«Усвоение наследства» может противопоставляться «отрицанию всего классического наследства», за которое представитель Азербайджана Мамед Кязим Алекбер оглы (коротко – Алекберли) критикует авангардистские тенденции современной азербайджанской литературы: «…отрицание всего классического наследства, протаскивание провинциализма в литературу, тенденции искусственных неологизмов и т. д.»45

Употребляя формулу «критическое усвоение», представитель грузинской литературы М. Торошелидзе претендует на включение шедевра древнегрузинской литературы, поэмы Ш. Руставели, не просто в национальное, но и во всемирное литературное наследие:

Иногда «критическое усвоение наследия» может означать усвоение лишь одного отдельного аспекта при осуждении всего творчества автора, как, например, это происходит при оценке творчества Л. Н. Толстого, о котором сибирский большевистский писатель Ф. А. Березовский говорит:

«Мощь», «сила» и «яркость» – вот то, что нужно усвоить из Толстого. Можно предполагать, что речь идет о некоем риторическом пафосе.

Даже в случае самой радикальной критики понятие «наследие» употребляется в качестве мощного инструмента этого дискурса. Так происходит, когда В. Б. Шкловский с помощью этого концепта исключает из канона Достоевского:

В данной цитате звучит еще и другая важная идея дискурса о наследии: установление «наследников». Шкловский эксплицитно говорит об участниках съезда как о коллективе «наследников», которые в то же время являются «судьями» наследства.

В других случаях, например в речи И. М. Беспалова, «советские писатели» определяются как «наследники»:

А Горький в своей речи имплицитно отличает правильных наследников от неправильных:

Иными словами, согласно Горькому, литературное наследие в первую очередь связано не с нацией, а с политическими воззрениями наследников.

Так же как и формула «критическое усвоение», представление о наследнике как об активном, творческом, так сказать, создателе наследия свидетельствует о совершенно определенном и весьма осознанно операциональном употреблении понятия «наследие». В дискурсе Первого съезда – соответственно, в марксистско-ленинском дискурсе – в большинстве случаев «наследие» четко отграничивается от «наследства» и, хотя там и нет эксплицитной терминологической дискуссии, очевидно подразумевается конструкция «наследования» путем «критического усвоения». Соответственно, «наследник» не тот, кто что-то получает «по наследству» по причине родства, но тот, кто может претендовать на усвоение на основе «правильного» политического сознания.

Такое определение «наследника» становится окончательно ясным, если обратиться к некоторым высказываниям иностранных участников съезда. Просто «наследство» – это еще не легитимация, еще не вступительный билет в общество легитимных наследников – подчеркивает представитель Греции Дмитрос Глинос. Более того, Глинос почти отказывается от наследства античной классики, подчеркивая, что единственная легитимная причина участия в съезде маленькой страны – тот факт, что и она вступила в «героическую борьбу за общее дело»:

Ссылаясь на Энгельса, который подобным же образом различал легитимных и нелегитимных наследников, выступает немец Виланд Герцфельде:

Вслед за Герцфельде венгерский писатель Антал Гидаш определяет Советский Союз как защитника наследия Генриха Гейне и, таким образом, как законного наследника немецкой литературы:

Прежде всего из докладов иностранных участников съезда (но не только из них – выше уже упоминался доклад Торошелидзе, можно сослаться еще и на основательный доклад Горького) становится ясно, что наряду с национальной перспективой, которая существенна как в рамках отдельных республик, так и для концепции многонациональной литературы в целом, значима еще и интернациональная или, точнее, всемирная перспектива. Это третий очень важный аспект съездовского дискурса.

Если в грузинском докладе и при обсуждении наследия немецкой литературы всемирная перспектива упоминается эксплицитно, то почти во всех других случаях она подразумевается: при отделении правильных, легитимных наследников от нелегитимных речь идет совсем не о национальном различении, а об универсальном политическом. Национальные литературы мыслятся составной частью всемирной литературы, наследие которой опять-таки суждено «усваивать» именно правильным, пролетарским наследникам, способным на ее основе создать литературу будущего. Иными словами, понятие «наследие» служит и концептуализации национальных литературных канонов, и в то же время концептуализации всемирного литературного наследия, превращающегося в интеллектуальную собственность законных пролетарских наследников всего мира.

Думается, что в съездовской дискуссии присутствует, хотя и имплицитно, рефлексия о наследии как о функциональной памяти в понимании А. Ассман или, я бы сказала, как об «оперативной» памяти в ее экстремальном проявлении – о «наследии» как мощном инструменте культурной/литературной политики. Таким наступательно-оперативным употреблением понятия дискурс советских 1930‑х годов радикально отличается от сегодняшнего дискурса о культурном наследии (причем, как кажется, не только российского), в контексте которого под последним чаще всего подразумевается нечто просто данное, неизменное, полученное в наследство.

Ясно, что на основе такого рода «оперативного» определения наследия можно легитимировать любое насильственное «моделирование», если только оно основано на потребностях «правильного» наследника.

Обратимся еще раз к мнениям иностранных участников съезда, и прежде всего – к позиции Андре Мальро, в тот момент молодого французского писателя, восхищавшегося коммунизмом и к 1934 году получившего известность среди французской публики благодаря романам, посвященным колониальной ситуации и революционным действиям на Дальнем Востоке. Именно его высказывания демонстрируют, что радиус рецепций и воздействия советского подхода к «наследию» гораздо более широк, чем можно было бы предполагать.

Мальро участвовал в работе съезда как член французской делегации и выступал, если не считать краткого ответа Л. В. Никулину на обвинение в пессимизме, дважды: сначала с пространной репликой в прениях, затем – с речью. В первый раз слово «наследие» он не употреблял, но в своей речи прямо подхватил лозунг Сталина и определенным образом заострил его, придав ему боевой оттенок: «Если писатели действительно инженеры душ, то не забывайте, что самая высокая функция инженера – это изобретение. Искусство – не подчинение, искусство – это завоевание»54. Затем Мальро, ссылаясь на Маркса, определяет задачу и цель искусства: «Большим индивидуалистическим эпохам коммунизм противопоставляет лозунг… – „Больше сознания!“»55 В другом докладе – «Человек в процессе рождения», – с которым Мальро выступил в дни съезда перед журналистами в Москве, он подтвердил то, что понимает «позицию марксизма» именно как «боевую»56. Сопоставляя Советский Союз (и США) с Европой, Мальро наблюдает подъем культуры в СССР и ее упадок в Европе: «Где шансы культуры выше? В стране, где наибольший тираж имеют произведения Горького, или там, где зачитываются „Фантомасом“?»57; «Только в СССР и США верят в человека»58. Он утверждает, что верит в конец индивидуализма и в возникновение нового, советского гуманизма, который приведет к «рождению нового человека»59.

Очевидно, что Мальро ориентируется на советский литературный проект, о котором он услышал на съезде. Этим проектом инспирирована его вариация марксистской формулы «действовать, чтобы преображать»60. Под объектом, подлежащим «преображению», здесь подразумевается не только «колхозник, который читает Гоголя и Толстого»61 и тем самым «преобразуется», но и само искусство/литература, которые данное общество получило в наследство: «Усвоение культурного наследия, – цитирует Мальро докладчиков съезда, – само по себе творческий акт»62. Когда Мальро говорит о том, что «произведение искусства не камень», а «зерно, меняющееся в зависимости от почвы, в которой оно произрастает», он, употребляя библейскую метафору «зерна», развивает/перекодирует идею «критического усвоения», сближая ее с теорией рецепции, как ее значительно позже развивал Ганс-Роберт Яусс63.

«Произведения искусства, – декларирует Мальро в одноименном эссе, написанном на основе речи, которую он произнес в июне 1935 года на Первом международном конгрессе в защиту культуры в Париже, – это также и встреча со временем… Если искусство, идеи, поэмы – все эти древнейшие грезы человечества нужны нам для жизни, мы нужны для их воскресения… Творя себя, – продолжает он, – мы творим их. Ронсар в порыве самотворчества воскрешает Грецию, Расин – Рим, Гюго – Рабле, Коро – Вермеера»64; «Человек не раб своего наследия, он – его господин; не Античность вызвала к жизни Возрождение – Возрождение создало античное искусство»65.

Здесь снова появляется и, более того, разъясняется метафора, которую Мальро использовал в своей речи на съезде: «Традиция не наследуется, она завоевывается». Говоря иначе, наследие – это на самом деле добыча. «Наследие не получают в дар, его завоевывают» («L’héritage ne se transmet pas, il se conquiert»), – напишет Мальро два года спустя в работе «О культурном наследии»66. В эссе же 1935 года Мальро прямо адресуется к участникам съезда: «Советские товарищи… не поклонения им [величайшим мастерам прошлого. – Прим. ред.] ждем мы от вашей культуры, сохранившей их наследие, несмотря на кровь, тиф и голод, а того, чтобы вы заставили их вновь открыть нам свои преображенные лики»67.

Тот же подход Мальро развивает в докладе 1936 года под названием «О культурном наследии», который он прочитал перед собранием Международной ассоциации писателей (Association internationale des écrivains pour la défense de la culture) в Лондоне. На этом собрании, где из русских присутствовал один Эренбург, Мальро настаивал на том, что «традиция» – не просто «факт», что «традиция» и есть «наследие», которое нужно «завоевывать» и «подчинять», что она «сохраняется» только путем усвоения, благодаря которому одновременно преобразуется и настоящее68.

С одной стороны, Мальро выясняет связь между активно-преобразовательным пониманием рецепции и пониманием литературы и искусства как инструментов воспитания: «Переосмысление европейского культурного наследия, осуществленное XIX веком, стало возможным благодаря открытию многообразия художественных форм и вере в воспитательную роль искусства»69. С другой стороны, в этом определении, несмотря на утрирование властной позиции реципиентов, а не самих текстов и произведений, явно звучит предвосхищение теории, рассматривающей литературу как механизм памяти, то есть теории интертекстуальности70.

В том же докладе 1936 года Мальро представил еще две ключевые составляющие своего культурно-политического проекта: во-первых, идею координированного отбора лучших художественных книг каждой страны, которая была с очевидностью вдохновлена издательской программой Горького и позже легла в основу проекта «списков лучших книг из всех стран мира», осуществленного после Второй мировой войны ЮНЕСКО. Во-вторых, Мальро тогда впервые обнародовал замысел энциклопедии как «виртуального музея» культурной истории всего человечества – Le Musée Imaginaire.

Из концепции советской многонациональной литературы, с которой он познакомился на Первом съезде, Мальро почерпнул и другие ключевые элементы, которые развивал в дальнейшем. Во-первых – понятие «гуманизм», под знаком которого стояла вообще вся программатика советской (многонациональной) литературы. Во-вторых – «всемирный масштаб», которым программатика советской многонациональной литературы отличалась изначально и который отсылал к горьковской «Всемирной литературе».

[43] Там же. С. 43.

[45] Там же. С. 125.

[54] Первый всесоюзный съезд советских писателей. 1934. С. 287.

[55] Там же.

[56] Мальро А. Человек в процессе рождения // Мальро А. Зеркало лимба: Художественная публицистика. М.: Прогресс, 1989. С. 69.

[57] Там же. С. 70.

[58] Там же.

[59] Там же. С. 71.

[60] Там же. С. 69.

[61] Там же. С. 71.

[62] Там же.

[63] Яусс, однако, ни разу не ссылался в этом контексте на Мальро.

[64] Мальро А. Произведение искусства // Мальро А. Зеркало лимба. С. 80.

[65] Мальро А. О культурном наследии // Мальро А. Зеркало лимба. С. 154.

[66] Лиотар замечает, что Мальро после войны подхватывает идею «завоевания наследия» (Лиотар Ж.-Ф. За подписью Мальро. СПб.: Владимир Даль, 2015. С. 236–271).

[67] Мальро А. Произведение искусства. С. 81.

[68] Мальро А. О культурном наследии. С. 149.

[69] Там же. С. 151.

[70] Ср. и такие его высказывания, как: «…любая цивилизация… создает свое наследие, помогающее ей возвыситься над судьбой» (Там же. С. 154); «День за днем, от мысли к мысли люди пересоздают мир, следуя своему высшему назначению» (Там же. С. 155).