Советское сегодня. Культурный ресайклинг в российском искусстве и повседневности: читать начало книги онлайн

Рядом с месторождением железа начинает строиться новый город: как и в повести Платонова, в «Солнечном городе» герои роют котлован, чтобы заложить фундамент для сооружения, устремленного в будущее, но эта работа сопряжена с калечением строителей, и в финале утопический проект так и не осуществлен до конца. Само рытье котлована у Ильенкова воскрешает платоновскую повесть, воспроизводя сочетание тяжелого – сизифова – труда с ничтожностью, слабосильностью землекопов:

Платоновские «мужики», которых Вощев привел на котлован «для утиля, как ничто», присутствуют и в «Солнечном городе»: некий вариант негативной антропологии излагает в романе инженер Сохатый, критикуя человеческий род с экологической точки зрения и считая всю культуру отходами жизнедеятельности154:

Как авангардистская, так и соцреалистическая стройки связаны с гибелью строителей, являют собой братские могилы. Если у Платонова герои убивают друг друга из классовых побуждений, то в романе Ильенкова смертоносную силу содержит сам котлован, прозванный героями «котлованом смерти»156: трещина в прокопанном грунте влечет за собой обрушение гигантской ямы и человеческие жертвы:

Именно в результате обрушения котлована инженер Платов получает смертельно опасные травмы. Симптоматично, что его выздоровление знаменуется актуализацией еще одного мотива, заимствованного из повести Платонова, – больной наблюдает в окно поднимающегося на задние лапы, очеловеченного медведя:

Тот факт, что Ильенков взял платоновский «Котлован» за основу романа о разработке железной руды, вряд ли случаен. Писатель-соцреалист соотнес два родственных претекста: повесть Платонова и стихотворение соратника Платонова по Пролеткульту Алексея Гастева «Башня» (1918), где описываются рытье котлована и «железная башня рабочих усилий»:

Ханс Гюнтер впервые указал на то, что «Башня» Гастева явилась одним из претекстов «Котлована». Исследователь подчеркнул при этом:

В «Солнечном городе» Ильенков через голову Платонова вновь воскрешает «пролетарский утопизм» Гастева и буквализирует метафоризацию «рабочих усилий» как «железных», побуждая своих героев рыть котлован возле месторождений железа.

Роман Ильенкова отсылает интертекстуально не только к Платонову и Гастеву: подобно своим современникам-авангардистам, писатель-соцреалист спрессовывает культуру, выстраивая двухслойный палимпсест, который состоит из скрытого слоя текстов, не упомянутых в повествовании напрямую, и видимого слоя литературных источников – их зачитывают в романе сами персонажи. Любопытно, что тексты, которые читают сами герои, оцениваются ими негативно. К таким текстам «эксплицитного» слоя относится в первую очередь утопия Томмазо Кампанеллы «Civitas Solis». Если «Котлован» Платонова и «Башня» Гастева остаются завуалированными претекстами, отсылки к которым могли быть понятны только посвященным современникам, то утопия Кампанеллы цитируется открыто, и само название романа «Солнечный город» является переводом «Civitas Solis». Однако чужая книга отвергается в соцреалистическом романе, пособие по утопии признано несостоятельным, и один из героев выбивает книгу из рук чтеца и бежит с ней к Платову: «Он говорит, Семен Петрович, то есть в книге сказано, что… прямо уши сохнут! Агитацию ведет против коммунизма… Народ голяком на площадь выгонять будут…»161

Другой текст, эксплицитно перерабатываемый Ильенковым, – это биография Чернышевского, над которой размышляет Платов. У Платова есть жена Ольга и любовница Вера Павловна (обе эти любовные линии наметились еще в романе «Ведущая ось»). Ольга уходит от Платова к его другу Вартаньяну, как Вера Павловна в «Что делать?» уходит от мужа Дмитрия Лопухова к Александру Кирсанову. Включая в свой роман имена как героини Чернышевского Веры Павловны, так и ее прототипа – жены писателя Ольги Сократовны, Ильенков соединяет литературу и документ, а также чужой текст и свой собственный. Вторичное использование литературы делает ее референтной инстанцией, поэтому в процессе литературного ресайклинга теряется разница между текстовой и фактической реальностью. Герой Ильенкова читает не «Что делать?», а изложение реальной истории, предшествовавшей литературной:

В тот момент, когда Платов отшвыривает книгу, в комнату входит… Вера Павловна – героиня романа Ильенкова «Ведущая ось», предпринявшая на страницах предыдущего произведения попытку самоубийства, но теперь восстановившая силы для действия в новом романе. Существенно, что ни Платов, ни нейтральный повествователь не замечают демонстративной идентичности женских имен в «Солнечном городе» и в «Что делать?»: манифестный текст слеп к своим литературным источникам.

Отношение искусства и действительности тематизируется Ильенковым и в других эпизодах «Солнечного города». Писатель интересуется тем моментом, когда живое существо оказывается сопоставленным собственному идеальному образу, запечатленному в произведении искусства. Этот момент демонстрируется в романе на примере творчества скульптора, который задался целью увековечить героев труда, работающих на стройке Солнечного города. Художественный труд символизирует здесь революционную борьбу, не чурающуюся разрушения ради последующего воскрешения: первая партия статуй оказывается забракованной и уничтожается, тогда как статуи второй очереди признаются подлинными произведениями искусства:

Наибольшее удивление вызывает у Акима он сам – изображенный в виде «мудрого грека». Воскрешение «глиняных людей», в которых запечатлены умрихинцы, отсылает, возможно, к философии «московского Сократа», как именовали Николая Федорова. Возникновение из глины «нового поколения» фигур символизирует воскрешение умерших (ср. «умрихинцы») в федоровской философии общего дела, согласно которой вновь возродившиеся испытают преображение, преодолеют свою греховную природу и будут совершеннее по сравнению со своим прежним существованием.

В отличие от поздних авангардистов, писатель-соцреалист всерьез рассматривает проблему воскрешения и преображения человеческого существа, причем независимо от его фактической смерти. При этом Ильенков иронизирует над темой сохранения мелочей: если Вощев в «Котловане» собирал бесконечно малое, а герои «Гарпагонианы» – абсолютно ненужное, сломанное или имматериальное, то в «Солнечном городе» подобное коллекционирование представлено в комическом ключе164. Вот как в романе характеризуется навязчивое собирательство, производимое так называемыми «чистолюбами»:

Ильенков отдает дань ресайклингу166, но все же предпочитает ему катарсис – радикальное очищение, не требующее вторичной переработки объектов, а уничтожающее их. Скопища отходов в романе Ильенкова не сберегаются, а подвергаются как бы аннигиляции, становясь местами для зарождения новой жизни. Так, чтобы строить Солнечный город, героям требуется уничтожить слободу Закрутиху, которая описывается как свалка: «На немощеных улицах в жару лежала густая, скверно пахнущая пыль, дохлые кошки и обрезки жести, а в дождь разливались лужи, и тогда запах гнили растекался далеко вокруг»167. Во время разрушения Закрутихи Платов ходит по развалинам со слепым дядей Ваней, и после очередного взрыва оба вдруг слышат гудение пчел. Это неожиданное явление объясняется тем, что возле нововыстроенного здания «экспресс-лаборатории» разбили цветник. Если в «Котловане» на месте разрушающейся деревни зимой вились «целые тучи» мух, размножающихся в тушах павших животных, как в стихотворении Бодлера «Падаль», то в «Солнечном городе» развенчивается бодлеровский претекст Платонова: пчелы, жужжащие над только что посаженными цветами, символизируют процветание утопического проекта, опровергая возможность его деградации.

В последних строках Платов рассказывает о Солнечном городе слепому дяде Ване168 – Ильенков словно в очередной раз подчеркивает «слепую» литературность своего романного сюжета, построенного на интертекстуальной апроприации мотивов, «утилизированных» в русской и мировой литературе. «Слепой» текст, никак рефлексивно не реагирующий на немотивированные вторжения литературных персонажей в повествование, коррелирует со «слепыми» читателями, которые были призваны считывать в произведении не интертекстуальные реконструкции, а лозунги сталинского строительства.

Темы рассмотренных выше текстов так или иначе сопоставимы с философией общего дела Николая Федорова: в романе Набокова «Дар» интертекстуальный палимпсест обрамляет тему памяти о предках; в «Гарпагониане» Вагинова тотальное коллекционирование соотносится с федоровской идеей всемирного музея; «Котлован» Платонова, как неоднократно отмечалось, стал откликом на философию Федорова на самых разных уровнях169; в «Солнечном городе» Ильенкова крестьяне деревни с говорящим названием Умрихино подвергаются символическому воскрешению еще при жизни, дождавшись начала новых времен – прихода советской власти.

Существенно, что в литературном мире, будь то поздний авангард или соцреализм, федоровские идеи всеобщего воскрешения неизбежно сочетаются с литературным возрождением забытых, вытесненных текстов. Возникая вторично в интертекстуальном мире, эти тексты сплачиваются, наплывают друг на друга, образуя спрессованную культуру, объемлющую множество источников. Так в произведениях 1920–1930‑х годов мечты о воскрешении сопровождаются вполне реальным культурным ресайклингом.

Любовь Бугаева

«Новый человек» сто лет спустя

В романе В. Г. Сорокина «Манарага» шеф-повар, специализирующийся на русской классической литературе, гордо заявляет: «И я не буду жарить стейк на писателе второго сорта, вроде Горького»171. В романе В. О. Пелевина «t» граф Т., в котором иронически обыгрывается Л. Н. Толстой, на вопрос, какое вино он предпочитает, провокационно апеллирует к Горькому: «Писатель Максим Горький… обычно отвечал на этот вопрос так: „хлебное“. За что его очень ценили в славянофильских кругах, но недолюбливали в дорогих ресторанах»172. А вот Б. Пастернак считал, что «взволноваться» Горьким «как писателем особой заслуги не составляет», ибо «это только естественно для всякого, кто не кривит натурой и не создал себе искусственной чувствительности взамен прирожденной и наличной»173.

Действительно, отношение к Горькому на протяжении прошлого века неоднократно менялось. В разные периоды Горький представал то как авторитетный классик мирового масштаба, принадлежащий к «высшей расе» либерально мыслящих «пророков будущего»174, то как второразрядный писатель и не очень приятный человек, то как интеллектуал, постоянно занимающийся самообразованием, то как малообразованный человек, которому друзья пересказывали книги и который восхищался никому не известным и, предположительно, непримечательным писателем Огурцовым175. Попытаемся на примере романа Захара Прилепина «Санькя» (2006) разобраться в том, как в современной прозе осмысливается горьковская концепция создания и воспитания «нового человека», которую он развивал еще в 1906 году в повести «Мать»; была ли она забыта или в том или ином виде все же обыгрывается в современном литературном дискурсе. Социалистический реализм, предтечей которого часто называют «Мать», родился в результате нарративизации истории с ее последующим искажением и метонимическим замещением неудавшейся революции общества удавшейся революцией индивида. В романе «Санькя», повествующем – как и горьковская повесть – о революции и революционерах, но уже в постсоветской России начала XXI века, неудавшаяся революция общества сочетается с пассионарностью не претерпевающего изменений индивида, а идеи воспитания «нового человека» и «совершенствование» человечества становятся объектами полемического диалога с Горьким.

В начале ХX века – во время исторического перелома – «новый человек», представления о котором актуализируются в европейской культурной традиции в периоды исторических пертурбаций, в очередной раз стал доминантой научного и художественного поиска. К этому понятию обратились философы, историки, педагоги, художники и писатели, пытаясь обрисовать контуры этого нового человека и определить его роль не только в разных областях культуры, но и в социальных практиках и педагогических теориях176. В это время Соединенные Штаты представлялись страной, где можно было найти ответы на многие волнующие вопросы, в том числе на вопрос о «природе» или «сущности» нового человека; именно здесь ставились смелые эксперименты – как евгенические и социальные177, так и педагогические. Неслучайно Горький, движимый желанием получить готовый рецепт революционного преобразования человека и общества178, после поражения русской революции 1905 года приехал как раз в США. Именно неудовлетворенная потребность в действенной философии фундировала его негативное отношение к Толстому, философскую позицию которого он оценивал как пассивную и недейственную179. Горький был убежден, что России нужны не толстовские идеи, а «активная философия», о чем и заявил американским журналистам в интервью о влиянии революции на русскую литературу180.

Воспитание «нового человека» в Америке было связано с прогрессивным образованием, принципы которого внедрялись в планы учебных заведений разного уровня, в том числе в легендарном Hull House, иммигрантском поселении в Чикаго, основателями которого были Джейн Аддамс и Эллен Гейтс Старр, а в совет директоров входил Джон Дьюи, главный теоретик прогрессивного образования. Для Дьюи, считавшего, что категория опыта является центральной в философии образования, процесс обучения складывался из решения проблемных ситуаций, возникающих в результате взаимодействия учащегося со средой, а потому американский философ утверждал приоритет опытного знания над абстрактным и активного восприятия над пассивным. Включение учащегося в широкий социальный контекст, в жизнь есть непременное условие воспитательного процесса, так как ученик – существо социальное, а школа – это в первую очередь социальный институт, сообщество, в котором жизнь организована таким образом, чтобы научить ученика пользоваться разнообразными возможностями, предоставляемыми окружением, и использовать свои таланты в интересах общества181. В философии образования Дьюи демократический гражданин, который и есть конечная цель обучения, создавался в постоянном активном взаимодействии с социальным окружением, в результате чего и происходил его «рост» – раскрытие способностей.

На заложенных философом-прагматистом принципах прогрессивного образования, направленного на воспитание нового демократического человека, строилось обучение в философском лагере Гленмор182, вблизи которого провел лето 1906 года Горький. Основатель лагеря Томас Дэвидсон мечтал, что Гленмор станет «a seminary for the new creed»183. Именно так – как семинарию новой веры – и воспринял Гленмор Горький, ошибочно считавший основателем школы Дьюи и слушавший его лекции, которые ему переводила сопровождавшая его М. Ф. Андреева или пересказывали (через Андрееву) супруги Мартин. С не меньшим интересом Горький, занятый изучением возможностей развития духовной организации человека, пытался разобраться в формах деятельности американской организации социалистов. Начало XX века – это период, когда Горький увлекался гуманистическими идеями раннего Маркса, изложенными в сочинении, которое позднее станет известно как «Экономическо-философские рукописи». Писателя обеспокоила наметившаяся в США тенденция измерять рост социализма не духовным развитием человека, а голосами избирателей, и он часами беседовал с Джоном Спарго184, который объяснял ему тонкости социалистического движения в США. Горького тем не менее интересовало все: организационная структура партии, средства пропаганды, партийная пресса и растущее влияние социализма на литературу185. Когда же в конце августа в Саммербрук по приглашению Джона Мартина приехали социалисты-реформисты186, то Горький с энтузиазмом принял участие в конференции фабианцев, надеясь у них найти ответы на вопросы о том, как изменить человека и общество. Однако американские социалисты при близком знакомстве не понравились Горькому, который не увидел в их программе действий ни социализма, как он его понимал, ни стремления к кардинальным реформам.

Еще одной моделью воспитания «нового человека», с которой в горах Адирондак познакомился Горький, стала коммуна, созданная Престонией Мартин, взявшей за образец колонию социалистов-утопистов Brook Farm187. Члены коммуны, в которой в разное время принимали участие видные сторонники социальных реформ, включая Джейн Аддамс, Эптона Синклера и Шарлотту Перкинс Гилман, обсуждали социальные проблемы, вели интеллектуальные беседы об искусстве и ежедневно занимались хозяйственными делами не менее двух часов в день188, так как миссис Мартин считала работой лишь физический труд, который превращала в совместную игру членов коммуны189. В период пребывания Горького в Америке Престония начала писать книгу «The Most Important Question in the World», в которой для ответа на вопрос «Is Mankind Advancing?» сопоставила интеллектуальное, техническое и моральное развитие общества в различные эпохи, чтобы тем самым «измерить прогресс». В результате она пришла к заключению, что о прогрессе человечества можно судить не по отдельным гениальным личностям или достижениям, но исходя из благосостояния, просвещенности и образованности обыкновенных людей. Книга открывается посвящением: «To THE SUPER-SUPERMAN with the hope that his coming may not be too long delayed»190.

Таким образом, приехав в США, Горький оказался вовлечен в жизнь нескольких школ и в проведение нескольких экспериментов по созданию качественно новой формы общественного мышления и общественного поведения. Русскому писателю по разным причинам не удалось найти в американской действительности «инструментальную» философию, и результатом безуспешных поисков стал социальный утопизм повести «Мать», опубликованной на английском языке в 1906 году в журнале Appleton’s Magazine нью-йоркского издательства D. Appleton & Company, а на русском языке – в 1907 году в Берлине в издательстве И. Ладыжникова. Впрочем, позднее Горький неоднократно обращался к изначально отвергнутым им американским концепциям. Так, американская философская мысль, в первую очередь философский прагматизм Джона Дьюи, стала темой лекций Горького в школе рабочего актива на Капри, фабианская стратегия легла в основу «Несвоевременных мыслей» (1917–1918) и определила подход писателя к образованию и культуре после революции 1917 года, а опыт жизни в коммуне Саммербрук, наложившийся на опыт коммун в дореволюционной России, сделал писателя одним из наиболее активных сторонников трудовой коммуны как формы воспитания «нового человека» в Советской России191.

Горький планировал написать продолжение «Матери» под названием «Сын», о чем сообщил в письме И. П. Ладыжникову: «Составил план романа „Павел Власов“ – в трех частях: Ссылка, В работе, Революция. Это буду писать с удовольствием! И, кажется, напишу приличную вещь»192. Во второй части писатель собирался рассказать о побеге Павла с каторги и об участии в подготовке революции, о роли еврея в революции193, однако вскоре отказался от задуманного. Своеобразным продолжением «Матери» стал появившийся ровно сто лет спустя роман Захара Прилепина «Санькя»194. С момента выхода «Саньки» критики начали сравнивать его с «Матерью» Горького, и действительно, независимо от осознанности или неосознанности ориентации Прилепина на Горького, «аналогии тут слишком очевидны, чтобы их не заметить»195. Оба произведения явились реакцией на идеи революционного преобразования общества, оба посвящены теме революционного преобразования человека. Сопоставление высвечивает, однако, не только их притяжение, обусловленное общностью как тематики (подготовка революции), так и центральных героев (мать и сын-революционер), но и диалог этих произведений, разделенных промежутком в сто лет, в том числе диалог-спор.

Повесть Горького – это в определенной степени социальная утопия, утопизм которой отсылает к фабианскому социализму, сторонником и активным участником которого был не только Джон Мартин, но и Герберт Уэллс196. В «Современной утопии» (1905) Уэллс рисует государство, обеспечивающее своим членам свободу перемещения, слова, профессионального и религиозного выбора. Подобное государственное устройство, созданное партией интеллектуалов, «самураями Утопии», оказывается достижимым благодаря стратегии фабианцев – постепенному и медленному реформированию общества, в первую очередь при помощи воспитания и образования. В повести Горького «Мать» тема воспитания «нового человека» для нового общества – одна из центральных, однако трансформация героев, в которых пробуждается революционное сознание, происходит – в отличие от медленного пути реформ в фабианском социализме, получившем свое название от имени Фабия Кунктатора (Медлителя), – на редкость стремительно.

Так, Павел Власов, увлекшись революционными идеями, начинает приносить домой книги, а некоторое времени спустя его мать по вечерам наблюдает одну и ту же картину: «После работы у Павла сидел кто-нибудь из товарищей, и они читали, что-то выписывали из книг, озабоченные, не успевшие умыться. Ужинали и пили чай с книжками в руках, и все более непонятны для матери были их речи»197. Впрочем, в слободке много читают все, кто втянулся в революционную деятельность, а не только Павел. Пелагея Власова, вдохновившись примером читающего сына и его друзей, также учится читать: вспоминает грамоту, фактически – заново овладевает ею, причем стремительно и практически самостоятельно, если не считать небольшой помощи со стороны Андрея Находки. Если Уэллс считал быстрый прогресс общества невозможным, то Горький в повести «Мать» в полемике с фабианцами считает возможной стремительную эволюцию героев, которая ведет к осознанию необходимости революционной деятельности для преобразования общества. Ученики быстро превращаются в учителей: «Учиться и учить других, вот наше дело!»198 В финале «правде» о жизни учит и Павел, пересказывающий на суде положения марксистской теории, и Пелагея, сопровождающая раздачу листовок с речью сына словами, которых, «быть может, давно искали и жаждали многие сердца, обиженные несправедливостями жизни»199.

На фоне стремящихся к самосовершенствованию героев-революционеров в «Матери» бросается в глаза отсутствие этого стремления в героях «Саньки», на что и обращает внимание П. Басинский: «Павел Власов, начиная свой революционный путь, бросил пить водку. В романе Прилепина герои пьют постоянно. Павел Власов, как бы то ни было, стремился к образованию. Никаким стремлением к образованию в среде новых революционеров не пахнет»200. Прилепин действительно подчеркивает необразованность Саши Тишина, отсутствие тяги к образованию в нем и других «союзниках». Тем не менее герою нельзя вменить равнодушие к печатному слову: «Отец Саши был образованным человеком – без пяти минут профессор. Несмотря на такое родство, Саша всегда ощущал себя несусветной дворнягой. Может, оттого, что был недоучкой и нужные книги начал читать только после армии, от которой его не смогла отмазать мать, простая, в сущности, женщина»201. Этими «нужными» книгами оказались сочинения лидера партии «союзников» («Союза созидающих») Костенко, в котором явственно проглядывают черты Эдуарда Лимонова. Санькя, сопоставивший «агрессивные» книги Костенко, в которых «вовсе не было доброты», и его ранние стихи, «детские, абсурдистские», передающие «нереальное, первобытное видение мира – словно годовалый ребенок, познающий мир, научился говорить и осмыслять все то, что он впервые видит», приходит к выводу, что и в книгах, и в стихах при всем их различии проявляется умение Костенко «видеть все будто в первый раз» и просто говорить о сложном202. Этого умения нет в учебниках, европейской классике, женских романах, которые читает в большом количестве интеллигентный сосед Саньки по больничной палате, куда тот попадает после очередной политической акции «союзников». Вместо оппозиции читающий – не читающий у Прилепина выстраиваются оппозиции простое – сложное, детское – недетское, непосредственное – опосредованное и т. д., за которыми скрывается противопоставление аутентичного и неаутентичного – как слова, так и поступка.

В повести Горького печатному слову вменяется способность выступать триггером к действию. Так, Михаил Рыбин просит Павла дать ему «книг, да таких, чтобы, прочитав, человек покою себе не находил. Ежа под череп посадить надо, ежа колючего!»203 Повесть Горького являет собой пример «социальной педагогики», цель которой «возбудить» в читателях «действенное отношение к жизни»204. Последнее есть «обучение посредством делания», за которое выступает Дьюи. Не случайно Андрей Находка, резюмируя начинание Пелагеи, после ареста сына занявшейся распространением на фабрике запрещенной литературы, говорит: «Ну, – это не шутка! Это дело!»205 После суда, по решению которого Павел и другие революционеры должны отправиться в Сибирь на поселение, уже сама Пелагея заявляет, что не может поехать вслед за сыном, так как она «при деле!»206. Павел и Пелагея Власовы меняются в результате чтения политической и художественной литературы и выполнения разного рода поручений – обретая цель в жизни, они превращаются в людей, занятых «делом», и это изменение носит поступательный, опытный характер.

[154] Другой персонаж «Солнечного города» в своих рассуждениях об отрицательной сущности человека приходит к математическим определениям: «Нуль есть отрицание всякого определенного количества. А чтобы тебе понятней было, скажу, что он подобен пустогорскому мещанину, каковой есть отрицание разумной человеческой жизни или, проще, круглая дырка» (Ильенков В. Солнечный город. С. 72).

[156] Там же. С. 96.

[161] Ильенков В. Солнечный город. С. 73.

[164] Ср. также тему собирания старины в романе Бориса Пильняка «Волга впадает в Каспийское море» (1929), где реставраторы-краснодеревщики Павел и Степан Бездетовы показаны отрицательными персонажами. Красное дерево символизирует в романе дореволюционное время, и ресайклинг концептуализуется как контрреволюционное действие.

[166] Например, в «Солнечном городе» для изготовления вещей требуется в качестве материала мусор, всякая «дрянь»: «Эти гребенки мой родной дядя делает, приладился их вырабатывать из пустяков прямо, сказать – не поверишь: из пивных дрожжей такое вещество приготовляет» (Там же. С. 98).

[167] Там же. С. 31.

[168] «Платов подумал, что если бы ему не суждено было подняться из котлована, завод достроили бы и без него, потому что существуют… тысячи людей, движимые неутомимой жаждой созидания. Платов почувствовал влажную теплоту вечернего ветра, ласкавшего кудрявые вершины сосен, и взволнованно заговорил о Солнечном городе. А Дядя Ваня слушал, касаясь Платова ищущими пальцами, и лицо его было торжественным и строгим, как будто он видел все то, о чем рассказывал Платов» (Ильенков В. Солнечный город. С. 110).

[169] Сравнительный анализ разных точек зрения на то, как соотносится «Котлован» с «Философией общего дела», см.: Дужина Н. «Котлован» и философия общего дела: прошлый и нынешний взгляд на проблему «воскрешения мертвых» у А. Платонова и Н. Федорова // Russian Literature. 2013. Vol. 73. № 1/2. P. 25–44.

[171] Сорокин В. Манарага. М.: Corpus, 2017. С. 10.

[172] Пелевин В. О. t. М.: Эксмо, 2009. С. 21.

[173] Из письма Б. Пастернака А. М. Горькому от 10 октября 1927 года (Переписка Б. Пастернака / Сост., подгот. текста и коммент. Е. В. Пастернак и Е. Б. Пастернака. М.: Художественная литература, 1990. С. 416).

[174] James W. The Correspondence of William James. Vol. 11. April 1905 – March 1908 / Ed. by I. K. Skrupskelis and E. M. Berkeley. Charlottesville; London: University of Virginia Press, 2003. P. 270–271.

[175] См.: Берберова Н. Курсив мой. М.: Согласие, 1996. С. 210.

[176] Действительно, о возможных путях развития человека и человечества в это время размышляли многие, в том числе писатель Эдвард Беллами в утопии «Взгляд назад» (1888) в США, физиолог Шарль Рише в эссе «Через сто лет» (1891–1892) во Франции, врач-психиатр Паоло Мантегацца в новелле «3000-й год» (1897) в Италии, революционер Александр Богданов в романе «Красная Звезда» (1908) в России и журналист Артур Бремер и художник Эрнст Лубберт в совместном сборнике «Мир через столетие» (1910) в Германии. Они обсуждали скорость изменений: будет ли это медленная многотысячелетняя эволюция, как в рассказе Уэллса «Человек миллионного года» (1893), или стремительная, продолжительностью всего в сто лет революция, подобная той, что описана в эссе Рише, и пытались представить, какую форму примет этот процесс – будут ли перемены носить духовный, анатомический, физиологический, моральный, интеллектуальный, технологический или социальный характер. Высказывались предположения о направлениях развития и конечных результатах: дивергенция, вырождение и вымирание человеческого рода или же, напротив, биологическое совершенствование человека, ведущее к появлению «богочеловека», коллективного разума, сверхчеловека или симбиотического суперорганизма; обдумывались возможности контролировать и направлять развитие человека и человечества, открывавшиеся благодаря современным успехам науки и медицины.

[177] Krementsov N. New Sciences, New Worlds, and «New Men» // The Art and Science of Making the New Man in Early 20th-Century Russia. London: Bloomsbury, 2021. P. 85–104.

[178] Впрочем, у Горького в США была и другая миссия, обозначенная партийным руководством, приставившим к Горькому на время поездки Н. Е. Буренина в качестве помощника и соглядатая: собрать деньги для финансирования новой революции в России. Выполнить эту миссию Горькому не удалось по ряду причин, в первую очередь из‑за землетрясения, произошедшего в Сан-Франциско вскоре после прибытия писателя в США – в апреле 1906 года.

[179] Горький М. Неизданная переписка с Богдановым, Лениным, Сталиным, Зиновьевым, Каменевым, Короленко // М. Горький. Материалы и исследования. Вып. 5. М.: Наследие, 1998. С. 140.

[180] Летопись жизни и творчества А. М. Горького. Вып. 1. 1868–1907. М.: Изд‑во АН СССР, 1958. С. 602.

[181] Dewey J. My Pedagogic Creed // School Journal. 1897. Vol. 54. January. P. 77–80.

[182] Гленмор находился на расстоянии двух миль от местечка Кин в штате Нью-Йорк, где в имении Джона и Престонии Мартин поселился М. Горький. Основанный в 1899 году философом-трансценденталистом Томасом Дэвидсоном, Гленмор был открыт каждое лето, как правило с 1 июля по 31 августа. Занятия начинались утром: две лекции после завтрака, после обеда групповые чтения на открытом воздухе или активный отдых, после ужина – вечерняя лекция. Среди участников, регулярно читавших лекции в Гленморе, были ученые и философы: Джон Дьюи, Уильям Джеймс, У. Т. Харрис, основатель и редактор Journal of Speculative Philosophy, Дж. Кларк Муррей, Макс Марголис, Джонс Хопкинс, Феликс Адлер, основатель общества этнической культуры. Джеймс «counted that summer woefully lacking that did not include a sojourn at Glenmore» (Bakewell Ch. M., Bakewell Hooker M. Glenmore School for Culture Sciences (A Summer Course of Study in the Adirondacks) // Adirondack. 1970. July – August. P. 64). Престония Манн Мартин – кузина известного американского просветителя и педагога Гораса Манна, ученица Томаса Дэвидсона и Джона Дьюи, видный общественный деятель, публицист, автор нескольких книг. Среди друзей, близких знакомых и корреспондентов Престонии были Джейн Адамс, Эптон Синклер, Дэвид Грейсон, Генри Д. Ллойд, Лилиан Уолл, Генри Форд, Элеонор Рузвельт, Герберт Уэллс и многие другие известные люди. Джон Мартин, муж Престонии Манн Мартин, фабианский социалист, приехал в США из Великобритании с миссией основать в этой стране Фабианское общество.

[183] Bakewell Ch. M., Bakewell Hooker M. Glenmore School for Culture Sciences. P. 64. Во время пребывания Горького в Кине в Гленморе читали лекции известные американские теоретики в области философии, психологии, педагогики и права: Моррис Коэн, Джон Дьюи, Фредерик Вудбридж, Джеймс Пратт, Феликс Адлер и Чарльз Джадд.

[184] Джон Спарго – англо-американский политический деятель, в 1906 году входивший в Национальный комитет Социалистической партии, основанной в 1901 году благодаря его активному участию.

[185] Spargo J. With Maxim Gorky in the Adirondacks. A Week with Maxim Gorky // The Craftsman. 1906. Vol. XI. № 2. November. P. 149–155.

[186] Конференция проходила 19–26 августа (1–8 сентября) 1906 года.

[187] Колония Brook Farm (1841–1846) строилась на идеях трансцендентальной философии и утопического социализма Шарля Фурье и предполагала баланс совместной трудовой деятельности и досуга. Впрочем, Горький был знаком и с экспериментами по созданию коммун в дореволюционной России – опыт, который писатель будет учитывать, выступая в 1920‑х годах адвокатом детских трудовых коммун ОГПУ. Создаваемые чекистской организацией коммуны, ставившие целью воспитание «нового человека», опирались на опыт прогрессивного образования, в частности на идеи Станислава Теофиловича Шацкого и Александра Устиновича Зеленко, которые, в свою очередь, опирались на американский опыт прогрессивного образования, в частности на Джона Дьюи. Еще до революции Шацкий и Зеленко организовали общество «Сетлемент» по модели знаменитого иммигрантского поселения в Чикаго – Халл-Хауса, а также «Дневной приют для приходящих детей» и летнюю трудовую колонию «Бодрая жизнь». Зеленко несколько раз был в США, в 1903–1904 годах жил в Халл-Хаусе и состоял с Дьюи в переписке. А Шацкий, выступивший адвокатом «метода проектов» ученика Дьюи Вильяма Килпатрика, написал предисловия к двум изданиям Дьюи на русском языке (Бугаева Л. Д. Наука воспитания «нового советского человека» // Новое литературное обозрение. 2022. Т. 176. № 4. С. 80–98).

[188] Горький в трудовой деятельности коммуны участия, как правило, не принимал, так как работал над повестью «Мать», на издание которой в США у него был заключен контракт.

[189] Porter M. L. East Hill. Two Experiments in Social Living // North Country Life. 1957. Fall. P. 29–30.

[190] Martin P. М. The Most Important Question in the World. Is Mankind Advancing? New York: The Baker & Taylor Company, 1910. P. III.

[191] Идеей «перековки» малолетних преступников – переделки, изменения сознания и преобразования бывшего преступника в нового советского человека – занимался комиссар государственной безопасности Генрих Ягода, приятель Максима Горького еще со времен Нижнего Новгорода, в 1920‑х годах обсуждавший с писателем проблемы воспитания подрастающего поколения. А в самом начале 1930‑х Горький напишет сценарий так и не снятого фильма «Преступники», в основу которого легли впечатления писателя от посещения трудовых коммун и результаты обсуждения первого варианта сценария на собрании коммунаров в мае 1932 года. О Горьком и детских трудовых коммунах см. подробно: Бугаева Л. Д. Наука воспитания «нового советского человека». С. 83–87.

[192] Горький М. И. П. Ладыжникову // Горький М. Полн. собр. соч. Письма: В 24 т. Т. 6. М.: Наука, 2000. С. 28.

[193] См. письмо Горького В. Л. Львову-Рогачевскому: Горький М. В. Л. Львову-Рогачевскому // Горький М. Полн. собр. соч. Письма. Т. 6. С. 72. См. также: Львов-Рогачевский В. Л. Из жизни и литературы. На пути в Эммаус // Образование. 1907. № 11. С. 81.

[194] Впервые опубликован в 2006 году в издательстве Ad Marginem.

[195] Басинский П. Новый Горький явился // Российская газета. 2006. 15 мая. № 4066.

[196] Г. Уэллс вступил в общество фабианцев в 1903 году. Горький познакомился с Уэллсом 29 марта (11 апреля) 1906 года на приеме у издателя Вильшайра, а в апреле-мае писатели неоднократно встречались в доме Мартинов на Стейтен-Айленд.

[197] Горький М. Мать // Горький М. Полн. собр. соч. Художественные произведения: В 25 т. Т. 8. М.: Наука, 1970. С. 38.

[198] Там же. С. 107.

[199] Горький М. Мать. С. 344.

[200] Басинский П. Новый Горький явился.

[201] Прилепин З. Санькя. М.: Ad Marginem, 2016. С. 66.

[202] Там же. С. 147.

[203] Горький М. Мать. С. 136.

[204] Синявский А. Роман М. Горького «Мать» как ранний образец социалистического реализма // Cahiers du Monde russe et soviétique. 1988. XXIX (1). Janvier – mars. P. 34.

[205] Горький М. Мать. С. 86.

[206] Там же. С. 316.