Лёгкие не слушаются. Их будто не включили.
Я напрягся весь, всем, что у меня было.
И —
Воздух.
Он вошёл до самого низа, и вместе с ним наружу пошёл крик.
Я не решал кричать.
Крик шёл сам, долго, и я слышал его со стороны и не мог остановить.
Потом меня накрыло тёплым.
Холод уходил слоями — сначала с груди, потом с рук, и последними отпустило ступни.
Крик стих сам.
Вокруг говорили. Громко, много, совсем рядом, и ни одного знакомого звука.
Я открыл глаза.
Мир оказался размытым пятном света и теней, и в этом пятне надо мной висело лицо.
Женщина. Она говорила без перерыва и улыбалась, и по щекам у неё текло.
Я попробовал повернуть голову.
Голова не повернулась.
Попробовал руку. Рука шевельнулась на палец и остановилась.
Рядом появилось второе лицо. Мужчина, чёрные волосы. Он положил ладонь мне на голову — осторожно, будто сначала проверял, можно ли, — и что-то сказал женщине.
Та засмеялась сквозь то, что текло по щекам.
Я не понял ни слова.
Дальше время сломалось.
Я просыпался и засыпал, и между этим не оставалось ничего, за что можно было зацепиться. Сон приходил посреди мысли и уходил так же.
Иногда было тепло.
Иногда холодно.
Иногда просыпался голод — такой, что в голове не оставалось места ни для чего другого. Тогда я кричал, и через какое-то время меня кормили, и это была вся моя жизнь на несколько недель вперёд.
Потом что-то изменилось, и я не сразу понял что.
Понял, когда впервые пролежал несколько минут спокойно: ничего не хотел, никуда не проваливался и просто лежал.
Запахи.
Дерево — от стен и от потолка. Дым, сильнее к вечеру. Трава. Тёплая ткань. Что-то кислое, чего я не узнавал.
Их было слишком много.