И ничего не сказал.
Это, пожалуй, было хуже всего. Айк не выносил, когда с ним соглашались и на этом заканчивали. Он постоял ещё немного, потом отошёл к своему креслу и сел в него так основательно, что кресло крякнуло. Лейтенант Завадовская, сидевшая через два пульта, очень старательно смотрела в свою панель. Уши у неё при этом были повёрнуты ко мне — я не знаю, как она это делала, но выглядело именно так.
— Анфиса Сергеевна, — сказал я.
— Слушаю.
— Нижние каналы отключены до моего распоряжения. Если оттуда пойдёт запрос по аварийному контуру, вы его примете, зафиксируете и не ответите.
— Не отвечать — это тоже ответ, — сказала она. И тут же добавила: — Виновата. Есть принять и не отвечать.
Зимина оторвалась от своих капитанов ровно на секунду, посмотрела на тёмные индикаторы, потом на меня, и я увидел, как у неё в голове начинает крутиться то же самое колесо, что и у Айка. Но у неё в этот момент четырнадцать капитанов одновременно рассказывали, кто и как выходит из её кораблей, и колесо она остановила.
— Потом, — сказала она мне.
— Потом, — согласился я.
Через тридцать девять минут семьдесят с небольшим вымпелов противника стояли в походном ордере.
Это был плохой ордер. Покорёженный, с дырами там, где должны были идти корабли, оставшиеся здесь навсегда. Но это был ордер, и составил его человек, который умел это делать.
— Валериан Николаевич.
— Александр Иванович. — Он был уже не в чужом кителе, а в комбинезоне без знаков различия, и выглядел в нём куда естественнее. — Готовы. Экипажи сняты. Захваты убраны. Курс на выход через северный проход, скорость десять.
— Скорость десять, — повторил я. — Не одиннадцать и не двенадцать.
— Да-да, я понял.
— И ещё одно. Вы пойдёте мимо «линии» крепостей. Довольно близко. Ближе, чем вам захочется.
— Я заметил по схеме.
— Так вот. Не выкиньте фортеля. Ни на проходе, ни на выходе, ни через час после выхода, когда впереди будет чистое пространство и покажется, что вы уже в безопасности.
Он улыбнулся. Медленно, одними уголками.
— Вы сегодня уже видели, как они работают, — сказал я. — Вы видели, как они разворачиваются. Как перестраивают конфигурацию. Вы, кажется, единственный человек в этом секторе, кто видел это своими глазами и остался, чтобы об этом рассказать.
— Я запомнил.
— Тогда мне больше нечего добавить. Счастливого пути, Валериан Николаевич.
— И вам не хворать, Васильков.
Он ещё раз улыбнулся — и не ответил ни слова про фортель. Пусть трясутся. Пусть считают, что он что-то задумал; чем дольше они считают, тем меньше у них времени на то, чтобы думать о чём-то полезном.
Экран погас.
Суровцев отвернулся от погасшего экрана и обвёл глазами свой мостик — тот же самый, который трое суток назад был чистым.
Атаковать он и так не собирался, и это его слегка забавляло: за последние двадцать минут он потратил уйму сил, чтобы противник заподозрил в нём намерение, которого не было.
Причин было три, и он честно их перебрал, как перебирают ключи от квартиры, в которую больше не вернёшься.
Во-первых, Васильков был прав насчет манёвренности фортов, о которой он раньше не догадывался.
Во-вторых, защитные поля. Их не было. Ни на одном его вымпеле, ни на флагмане, ни на тех, которые ещё считались боеспособными. Эскадру, идущую без полей мимо нескольких сотен крепостей, можно расстрелять из любой точки, под любым углом, в любом порядке — хоть по алфавиту.