Возразить было нечего, и я не стал.
Есть разговоры, в которых собеседник произносит вслух ту самую формулировку, которую вы полтора часа старательно обходили в мыслях. Благодарить за это не хочется. Врать после этого — тем более.
— Четырнадцать вымпелов, — сказал я. — Две тысячи сто человек. Ваши, между прочим.
— Мои, — согласилась она. — И я их не выкупала. Их выкупили вы.
— Я торговался. Разница есть.
— Разницы нет никакой, и вы это знаете… — Она замолчала, потом добавила совсем иначе, тише и медленнее: — Просто включите каналы, пока за вас это не сделал кто-нибудь другой.
Я посмотрел на сферу.
Голова колонны Суровцева ушла за отметку в сто тысяч километров. Пять сотен крепостей стояли развёрнутым фронтом и молчали.
Два с половиной часа тишины — вот всё, что мне было нужно. Всего-навсего.
Я никогда не был везучим человеком. Мне всегда казалось, что везучесть — это качество, которое приписывают тем, кто громко считает удачные случаи и не ведёт учёт остальным. Валериан Николаевич, к примеру, полагает меня баловнем судьбы, и это его личное горе.
В ту минуту судьба продемонстрировала своё отношение ко мне с точностью, достойной хорошего канонира.
— Господин контр-адмирал, — сказала Завадовская, и по её голосу я всё понял ещё до конца фразы. — Срочный вызов. Приоритет «первый».
— Откуда?
— С поверхности. Резиденция.
Айк очень медленно повернул голову.
— Нижние каналы отключены, — сказал я.
— Нижние отключены, — подтвердила Анфиса Сергеевна, и в её голосе появилось то самое преподавательское спокойствие, с каким она читала лекцию про перелив полей. — Вызов идёт не по нижним. Резиденция подняла его на орбиту через корабельную сеть, а к нам он пришёл с «Двести четвёртого». С корабля эскадры контр-адмирала Зиминой. Того самого, с которого час назад ушли штурмовики.
Я засмеялся. Коротко, одним выдохом, и никто на мостике не сделал вида, что не услышал.
Четыре линии вниз я перекрыл. Про то, что у меня в секторе плавают четырнадцать освобождённых кораблей с целыми передатчиками и очень исполнительными капитанами, я не подумал. Всякий раз, когда я начинаю считать себя хитрым, находится кто-нибудь ещё, кто просто снимает трубку.
Настасья Николаевна стояла не шевелясь. Одна ладонь у неё лежала на краю консоли, и пальцы на ней были совершенно неподвижны — так неподвижны, как это получается только у людей, которые очень стараются.
— Отказать в приёме нельзя, — сказала она.
— Нельзя, — согласился я.
— Александр Иванович…
— Анфиса Сергеевна, — сказал я. — Переводите канал на главный экран.
— Есть перевести на главный.
На мостике «2525» сделалось до того тихо, что стало слышно, как в тактической сфере щёлкает, обновляясь, отметка ушедшего вперёд «Новороссийска». Пападакис отступил на полшага и встал так, чтобы не попасть в поле камеры. Правильно встал. У него вообще был хороший инстинкт на такие вещи.
Экран развернулся.
Император сидел прямо, положив руки на подлокотники слишком большого для него кресла, и смотрел на меня спокойными умными глазами, в которых не было ни капли от ребёнка. За его спиной стоял Гинце и горел ровный свет резиденции.
Маленький император молчал.
Предстояло отвечать мне.