Я поднял левую руку и включил браслет. Он мигнул, обиженно поискал сеть, нашёл — резиденция сняла блокировку, ни у кого не спрашивая разрешения, и я подумал, что где-то в этом здании сидит очень толковый дежурный, которого стоило бы найти и пожать ему руку, если у меня останется рука, которой это делают.
— Айк, это я.
— Слава Богу! — выдохнул он. — Простите за эфир, я…
— Правильно сделал. Откуда они вышли?
— В смысле — откуда?
— Точка выхода. Они пришли из тоннеля?
— Да. Чистый выход из тоннеля, все четырнадцать плюс транспорты, уже на пути к Суражу.
— Чёрт. Не может этого быть, — покачал я головой. — Там же заслон!
Я сказал это вслух, в кабинете, при государе, и мне было всё равно.
— Айк, я же закрыл оба выхода. Там стоят форты — я снял их со второй линии и поставил именно туда, двумя группами, с перекрытием. Никто не выйдет из этих тоннелей и не разойдётся в стороны, они упрутся в построение на первой же минуте. Ты точно ничего не путаешь?
Пауза длилась две секунды. За это время я успел прожить довольно много.
— Александр Иванович, — сказал Пападакис очень аккуратно, как говорят с человеком, у которого в руках что-то бьющееся. — Они вышли не из тех двух. Там же третий был.
— Да, но…
— Он всё это время уходил от планеты, и по последнему промеру был так далеко, что мы его вообще не считали.
Я стоял и очень отчётливо видел собственную карту — ту, над которой просидел несколько часов. Два тоннеля, обведённых красным. И третья метка на самом краю, куда я посмотрел один раз, произвёл в уме простейшее вычисление и вычеркнул её из своей войны, потому что оттуда до планеты идти дольше, чем длится любое разумное сражение.
Прекрасное вычисление. Совершенно верное — при условии, что противник намерен воевать разумно и торопиться. А Граус не торопился: он ждал, пока эта серая дыры отползёт подальше от чужих глаз, и всё это время она честно стояла у нас последней строкой, как стоит в углу вещь, которую не выбрасывают только потому, что забыли о ней спросить.
— Делать-то что? — паниковал Пападакис. — У нас все форты на другой стороне и не успеют на перехват.
— Айк, — сказал я. — Жди меня.
Я опустил руку. Настасья Николаевна смотрела на меня, и во взгляде у неё не осталось ни капли того, что стояло там десять минут назад; это был взгляд человека, который уже прикидывает, каким бортом заходить и сколько у неё исправных трансляторов.
Старик у окна медленно свернул свой лист вдвое и убрал во внутренний карман. Он не сказал ни слова, и это, пожалуй, был лучший его поступок за весь день.
Я повернулся к столу, за которым сидел восьмилетний мальчик, только что собиравшийся коротко объяснить мне, кем я буду завтра.
— С вашего разрешения, государь, — улыбнулся я, — мне придётся ещё немного побыть адмиралом…