Айк рядом со мной сказал что-то по матушке, очень коротко.
Я повернулся к Настасье Николаевне.
Она стояла в полушаге позади, перенеся вес на правую ногу, и молчала. Зимина не имела права говорить, и знала это лучше меня: старший по положению в этом секторе был я, эскадра была её, и любое её слово сейчас превращалось в просьбу командующего за собственных подчинённых. Такие просьбы не произносят вслух. За них потом отвечают.
Поэтому она и молчала.
Я смотрел на женщину, которая потеряла флагман и которая сейчас смотрела мимо экрана в переборку, потому что смотреть на меня было нельзя.
В библиотеке Нахимовского на этот счёт имелось множество умных страниц. Все они сходились в том, что командующий обязан считать. Ни одна не объясняла, что делать, когда сумма сходится, а человек рядом с тобой при этом перестаёт дышать.
Она молчала так, как молчит человек, у которого в списке личного состава есть фамилии, а не цифры. Две тысячи сто — это была моя арифметика. У неё там были вахтенные журналы, подписи об отпусках и люди, которых она принимала в эскадру лично.
Если я отдам приказ крепостям, история запишет семьдесят вымпелов и мою фамилию рядом. Если не отдам, история запишет, что контр-адмирал Васильков выпустил из мешка эскадру первого министра Грауса, имея все основания этого не делать. Вторая запись будет читаться хуже первой и дольше.
Семьдесят кораблей были победой, которую у меня уже никто не отнял бы. Две тысячи сто человек были просто две тысячи сто человек. В штабной ведомости эти две величины стоят в разных графах и не складываются.
— Александр Иванович, — сказал Суровцев с экрана, — решай.
Айк смотрел на меня. Завадовская смотрела на меня. Семнадцать человек на мостике, которые полчаса назад видели, как их корабль вышел живым оттуда, откуда не выходят, смотрели на меня и совершенно точно знали, каким будет ответ, потому что ответ был очевиден, записан во всех уставах и стоил семьдесят вымпелов.
— Согласен, — кивнул я.
Глава 10
— Теперь послушайте, с чем именно вы согласились, — я продолжил. — Я буду говорить медленно. Не потому что вы плохо соображаете, а потому что после никто не должен сказать, будто недослышал.
— Говорите медленно, — разрешил Суровцев. — Мне спешить особенно некуда.
— Первое. Ваши погибшие и критически повреждённые корабли остаются здесь.
Он молчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решить, стоит ли делать вид, будто он не понял.
— Тридцать вымпелов, — сказал он наконец. — Василькова, вы же понимаете, что это не металлолом. Там люди.
— Там были люди, — сказал я. — Экипажи с тех, что ещё дышат, вы снимете. Я дам вам на это время, если вежливо попросите. Но корабли остаются. Все тридцать.
— Двадцать восемь, — уточнил Валериан Николаевич.
— Тем лучше для вас.
. Айк, стоявший у своего кресла с видом человека, чью квартиру снимают посуточно, чуть шевельнул бровью. Зимина не шевельнула ничем. Она стояла боком и смотрела в тактический экран так, будто хотела прожечь в нём дырку и вылезти наружу.
— Повторю, — сказал я. — Никаких буксиров. Ни одного троса. Уходят только те корабли, которые идут сами. Своим ходом, своими двигателями, без посторонней помощи.
— Это уже мелочность, контр-адмирал.
— Это арифметика. Тем более что всё, что вы потащите на тросе, будет тормозить колонну. Колонна, которая тормозит, час идёт мимо фортов вместо двадцати минут. За это время у кого-нибудь из канониров обязательно зачешется палец.
— У кого-нибудь из ваших или из моих?
— Вот именно, — сказал я.
Он усмехнулся. Ему нравилось, когда с ним разговаривали как со взрослым, и это была его слабость, потому что взрослым он был не всегда.
— Второе. И тут я попрошу вас слушать особенно внимательно. Трофейные корабли вы также не уводите.
— У меня нет трофеев, — пожал плечами вице-адмирал Суровцев.