— Не хотите? Почему?
— Просто не могу, — повторил он с той же интонацией, с какой повторяют цифру бухгалтеру. — Мы сегодня разнесли в этом секторе довольно много железа, контр-адмирал. Часть — моего, частично — вашего. Ближний сектор набит обломками на несколько сотен тысяч километров вокруг планеты. Есть куски с добрый эсминец, и я не собираюсь пересчитывать их поштучно.
— Знаю. Я их и наделал.
— Тогда вы знаете и остальное. Переход выполняется только в чистом пространстве. Если в момент раскрытия перехода рядом окажется мусор, я получу его внутри корпусов. Не рядом с корпусами — внутри. Мне нужно уйти от планеты настолько далеко, насколько позволяет здравый смысл, и ещё немного сверху, потому что здравый смысл сегодня уже один раз меня подвёл.
Я молчал.
— Хотите, поставлю вопрос иначе, — предложил он. — Вы предлагаете мне подтянуть суда-генераторы ближе к планете. То есть подвести четыре безоружных корыта на дистанцию, с которой их видит каждый ваш комендант, и остановить их там на полчаса для стыковки. Александр Иванович, у вас пятьсот крепостей и плохое настроение. Я в такие игры не играю.
Вот тут он меня достал, и достал честно.
Самое неприятное в Валериане Николаевиче всегда заключалось в том, что он бывал прав. Не часто. Не тогда, когда это было ему нужно. Но бывал, и в такие минуты у него делалось лицо человека, который наконец получил заслуженное.
— Хорошо, — согласился я. — Идите к своим «китам». Скорость держите прежнюю. И не вздумайте по дороге поглупеть, Валериан Николаевич. Глупый вы мне сегодня совсем ни к чему.
— Постараюсь остаться прежним, — пообещал он и отключился.
Айк подошёл ко мне вплотную и сказал негромко, глядя строго в тактическую сферу:
— Он прав насчёт обломков.
— Знаю.
— И вам это не нравится.
— Да, мне не нравится, что он опять прав.
Контр-адмирал Зимина стояла у поста связи, опираясь ладонью о край консоли, и слушала нас с выражением, которое я про себя определил как «работаю с тем, что дали». Левую ногу она по-прежнему берегла, но берегла умело — так, что заметить это можно было, только если специально смотреть. Я специально смотрел.
— Он не соврал, — сказала Настасья Николаевна. — Про обломки не соврал. Три четверти этого мусора — мои корабли.
Сказано это было ровно, и ровность стоила ей дороже, чем крик.
— Тем более пусть идёт медленно, — ответил я. — Пусть смотрит на дорогу.
Потом я сделал то, ради чего, собственно, весь предыдущий час держал на лице спокойное выражение.
— Общий канал с крепостями.
— Открыт, — сказала лейтенант Завадовская.
— Говорит контр-адмирал Васильков. Всем комендантам. Как только последний вымпел противника пройдёт линию вашего расположения — начать разворот. Фронтом на уходящую колонну. Перестроение в линию, интервалы уставные, боковых разрывов не оставлять. Огонь не открывать. Повторяю для тех, кто уже потянулся к пульту: огонь не открывать. Разворот выполняется молча.
Эфир подумал полсекунды.
— Комендант — майор Бессонов, — прозвучало в динамике. — Господин контр-адмирал, я обязан уточнить. Разворот фронтом означает боевое перестроение. Мы становимся в линию перед уходящим противником, не открывая огня. Как это следует понимать моим башенным командирам?
— Как вежливость, контр-адмирал. Мы провожаем гостей до порога.
Бессонов помолчал ещё секунду.
— Понял. Выполняю.
Пятьсот крепостей начали постепенно разбивать сферу, перестраиваться и разворачиваться.
Зрелище это ничем не напоминало корабельный манёвр. Форт не поворачивается — он переваливается, тяжело, на маневровых, выбирая себе новую сторону света с обстоятельностью человека, который на морозе ищет, откуда дует. Их было слишком много, чтобы уследить за каждым, и слишком мало времени, чтобы вышло красиво. На тактической сфере это выглядело как медленная перемена цвета: серая россыпь значков одна за другой поворачивалась ко мне тупым торцом, а к Суровцеву — тем, чем крепость смотрит на врага.