— Вас это не касается.
— Я слежу за вашим кораблём, — сказал Суровцев. — С той минуты, как вы проредили мне артиллерию, и делаю это с большим вниманием. Кстати, поздравляю. Работа неаккуратная, но результат я оценил.
— Вы всегда говорите «неаккуратная», когда по вам попадают.
— Я всегда говорю «неаккуратная», когда попадают не туда, куда я бы попал.
— Валериан Николаевич, — прервал его, я, — вы вызвали меня, чтобы обсудить мою стрельбу?
— Я вызвал вас, чтобы сделать вам предложение, господин контр-адмирал. — Он чуть подался вперёд. — Перемирие в секторе. Ваши крепости открывают коридор, моя эскадра уходит из системы своим ходом. Огонь не открывается ни одной стороной. Расчёт — по времени, а не по доброй воле, так что предлагаю не тянуть.
Настасья Николаевна шагнула в поле камеры прежде, чем я успел подумать, стоит ли ей туда шагать.
— Коридор захотел⁈ — воскликнула она.
Суровцев перевёл взгляд на неё, и в этом взгляде на четверть секунды появилось что-то живое.
— Настасья Николаевна. Рад видеть вас в добром здравии.
— Вы просите коридор у людей, которые держат вас в кольце. Вы стоите внутри, сцепленные тросами с моими кораблями, и единственная причина, по которой вы ещё разговариваете, а не горите, — это то, что мои же корпуса мешают наводке. Приказ не открывать огонь отдал контр-адмирал Васильков. Но, вы его не заслужили.
— Я и не утверждал обратного.
— Вы вырезали мои экипажи. — Голос у Зиминой не поднялся ни на полтона, и от этого стало хуже. — Вы взяли «Елизавету Первую» на абордаж, как и остальные корабли. И вы ответите за гибель каждого космоморяка, которого убили, и я намерена получить этот ответ сегодня, в течение ближайшего часа, в виде вашей эскадры, разобранной на элементы.
Суровцев выслушал это, не перебивая. Потом сказал:
— Они живы.
На мостике «2525» кто-то очень отчётливо поставил стакан.
— Что?
— Ну, не все, конечно, — уточнил Валериан Николаевич. — Не буду вам врать, Настасья Николаевна, врать здесь бессмысленно, вы всё увидите сами, когда прибудете в расположение своей эскадры. На «Елизавете» мы действительно дошли до мостика, и там, скажу вам, было тяжело для обеих сторон. Но абордажи на остальных ваших кораблях я приостановил тридцать пять минут назад. Приказ был отдан открытым каналом, ваши посты его слышали, можете поднять запись. Штурмовые команды стоят в занятых отсеках и не идут дальше. Экипажи заперты, но целы. Четырнадцать вымпелов. По моим сводкам — около двух тысяч ста человек.
Я смотрел на тактический экран, и цифры на нём складывались отвратительно.
У Зиминой в начале сражения было чуть больше двадцати кораблей. Сейчас на ходу оставалось меньше половины, и половина этой половины стояла с чужими штурмовиками на палубах. У Суровцева — примерно семьдесят вымпелов эскадры первого министра Грауса, зажатых в координатах, без манёвра, под пятью сотнями стволов.
Семьдесят кораблей. За один раз.
За всю кампанию императорский флот не брал такого приза и близко.
— Условия, — сказал я.
— Простые. Я снимаю людей с ваших кораблей и возвращаю вымпелы вместе с экипажами. Вы разводите крепости и выпускаете меня из системы. — Он помолчал. — И, Александр Иванович, чтобы вы не тратили время на арифметику: второй вариант я тоже просчитал. Если вы открываете огонь, я успеваю отдать один приказ. Всего один. Штурмовые команды заканчивают то, что начали, а сапёры делают с вашими четырнадцатью пока ещё действующими вымпелами то же, что вы собираетесь сделать с моими семьюдесятью. Мы уйдём вместе. Мне это обойдётся в эскадру, которая мне не принадлежит. Вам — в две тысячи сто человек, которые принадлежат вам.
— Вы предлагаете мне торговать людьми.
— Я предлагаю вам выбрать, — сказал Суровцев. — Торгуют обе стороны, разница только в том, что я знаю, чем плачу.
— А если я откажусь?
— У моих сапёров приказ уже на руках, и отменять его по частям я не умею. Заряды стоят в реакторных отсеках всех четырнадцати кораблей. Когда по мне начнёт работать артиллерия, мне будет уже всё равно.
— Вы взорвёте корабли вместе со своими людьми на борту?
— Мои люди уже вышли в коридоры к точкам входа, — ответил Суровцев. — Ваши останутся внутри. Это не угроза, Александр Иванович, это последовательность действий, от которой я не получу ровно никакого удовольствия.