Линия закрывала всё. Верхнюю полусферу, нижнюю, оба фланга и тот единственный сектор, куда я на его месте попробовал бы уйти в короткий разгон. Если Валериану Николаевичу вдруг захочется реванша — а такое желание у него возникало по расписанию, примерно раз в четверть часа, — ему теперь пришлось бы разворачивать колонну на месте под пятью сотнями стволов главного калибра.
— Он это видит, — заметил Пападакис.
— Обязательно.
— И как думаете, что он о вас думает?
— Ничего нового, Айк. Он думает это про меня уже много лет.
Завадовская, не поворачиваясь, сообщила:
— Колонна скорость не меняет. Курс прежний. Никаких запросов.
Вот и хорошо.
Потому что боялся я в тот момент вовсе не Суровцева.
Это, пожалуй, стоит объяснить, пока никто не подумал обо мне лучше, чем я заслуживаю. К нападению я был готов. Нападение — вещь понятная: у него семьдесят вымпелов без единого защитного поля, у меня пятьсот крепостей, и любая его попытка закончится тем, что я потом полгода буду читать благодарности в приказах и не спать по ночам. Готовность к драке освобождает от нервов. Нервы начинаются там, где драться нельзя.
Я смотрел не на колонну. Я смотрел на хронометр и на тёмные индикаторы нижних каналов у пульта дежурного оператора связи.
Четыре линии вниз, на планету. Правительственная, генерал-губернаторская, резервная и та, которую кто-то умный когда-то поставил дублировать резервную. Все четыре я выключил своей рукой некоторое время назад, и всё это время в моей голове шли часы, отсчитывающие срок, за который на Сураже-4 обязательно кто-нибудь заметит, что связь с флагманом отчего-то односторонняя.
Его Величество попросил меня спасти контр-адмирала Зимину.
Просьба была исполнена. Настасья Николаевна стояла в трёх шагах от меня и негромко разговаривала с капитаном «Стремительного» о лебёдке. А ещё за прошедший стандартный час обстановка в секторе изменилась настолько, что человек, отдававший ту просьбу, имел полное право отдать другую.
Я представлял себе, как это будет выглядеть. Восьмилетний мальчик в парадном мундире с золотыми эполетами сидит перед тактическим планшетом в резиденции, у него в руках доклад, а на планшете — эскадра вражеских вымпелов, идущих без полей мимо леса из его крепостей. Он посмотрит на это ровно так, как смотрит на шахматную доску, где противник только что подставил всё разом. И Иван будет прав, как бывает прав человек, которому не надо потом ничего никому объяснять лично.
Одна фраза. «Открыть огонь». И через двадцать минут в этом секторе не осталось бы этой самой эскадры первого министра с их экипажами, потому что стрелять по такой лёгкой цели с такой дистанции — нет ничего проще.
Но, я обещал этого не делать. Обещал вслух Суровцеву, что было неприятно, но терпимо. И обещал прежде всего из-за Зиминой, что было гораздо хуже, потому что молчаливые обещания не имеют срока давности и не подшиваются к делу.
— Александр Иванович.
Настасья Зимина отошла от поста связи и встала рядом, чуть боком, чтобы не мешать мне видеть сферу.
— Да.
— Вы отключили нижние каналы во время переговоров.
— Отключил.
— И до сих пор не включили.
— И до сих пор не включил.
Она кивнула, будто я подтвердил прогноз погоды, который сама составила утром. Потом посмотрела на тёмные индикаторы, потом на меня.
— Вы понимаете, что за это бывает?
— Понимаю лучше вас. У меня по этой части больше практики.
— Александр. — Настасья Николаевна понизила голос настолько, что его перекрывал гул вентиляции. — Я не о трибунале. Я о том, что вы держите на себе решение, которое не ваше.
— Оно моё, пока я командую.
— Оно ваше, пока вы не слышите. — Она чуть повернула голову. — А слышать вы перестали намеренно.