— У вас на палубах четырнадцати кораблей Настасьи Николаевны стоят ваши штурмовики. Если хотя бы один из этих четырнадцати сдвинется с места в вашу сторону, я сочту это буксировкой.
— А если он сдвинется сам? Там повреждено управление.
— Тогда пусть он сдвигается в мою сторону. Я не буду придирчив.
Настасья Зимина повернула голову. Впервые за десять минут. Я старался на неё не смотреть, потому что смотреть на неё сейчас означало приглашать её в разговор, а в этом разговоре ей было нечего делать — по крайней мере, пока я не договорю.
— Третье, — продолжил я. — Ни одного выстрела. Я перечислю, чтобы потом не было толкований. Ни одного выстрела по кораблям. Ни одного выстрела внутри кораблей — по людям, по переборкам, по замкам, по чему угодно. Ни одного выстрела по фортам. Это правило действует с той секунды, как вы скажете «да», и до той секунды, как последний ваш вымпел выйдет из зоны, и ещё сутки после, просто чтобы вам было о чём подумать в дороге.
— А если по мне выстрелят?
— Не выстрелят.
— Вы отвечаете за полтысячи крепостей?
— Я отвечаю за свои слова, — сказал я. — Приказ уже отдан. Канониры первой линии не открывают огонь ни при каких обстоятельствах. Только по моему личному голосу. Не по сигналу, не по коду, не по инициативе старшего в башне. По голосу.
Айк за моей спиной издал очень короткий звук. Я знал этот звук. Он означал: «на моём корабле», и ещё он означал, что вечером мне об этом напомнят.
Суровцев молчал.
Я смотрел на него в экран и видел человека, который пересчитывал корабли и свои шансы выбраться из мышеловки. Это был честный счёт, и я его понимал. На его месте я считал бы то же самое.
Он полагал, что я не смогу. Что если он упрётся, если начнёт торговаться, если поведёт колонну не туда — я буду тянуть, уточнять, запрашивать, а потом махну рукой, потому что смести плазмой семьдесят его вымпелов означало смести вместе с ними четырнадцать кораблей Настасьи Николаевны с её людьми внутри. Он считал, что это меня остановит.
Поэтому я ничего не сказал. Я просто продолжал на него смотреть.
Есть вещи, которые нельзя произнести вслух, не испортив. Скажешь — и это угроза, а угроза всегда немножко смешна, потому что её можно обсудить. Промолчишь — и человек сам себе всё объяснит, причём убедительнее, чем ты бы это сделал.
Суровцев смотрел на меня секунды четыре. За эти четыре секунды у него на лице ничего не поменялось — и поменялось всё. Так бывает, когда игрок понимает, что напротив сидит не игрок.
— Настасья Николаевна, — сказал он, не отводя от меня глаз, — вам крупно повезло с союзником по сектору.
— Мне повезло, что у меня осталось четырнадцать кораблей, — сказала Зимина. — Не путайте везение с остатками.
— Согласен, — сказал Суровцев. — Со всем согласен, Александр Иванович. Тридцать корпусов ваши. Буксиров нет. Трофеев нет. Огня не открываем. Час на съём и эвакуацию моих экипажей.
— Сорок минут, — сказал я.
— Не издевайтесь.
— И не собирался. Время пошло.
— Договорились.
Он отключился первым, и это тоже было понятно: уходить нужно на своей реплике, даже если реплики нет.
Первые пять минут ничего не происходило, и это были самые длинные пять минут за сутки.
Потом на тактическом экране погас первый маркер сцепки. Потом второй. Потом они пошли гаснуть подряд, неровно, как гаснут окна в доме, где люди ложатся спать в разное время.
— «Стремительный» докладывает: чужие уходят с палубы, — говорила Зимина в гарнитуру. Она говорила негромко и почти без пауз, и голос у неё был ровный, как у диспетчера. — Повторите про кормовой шлюз. Сколько?.. Хорошо. Нет, не преследовать. Я сказала: не преследовать, Ефим Петрович, я знаю, что вам хочется. Знаю. Потом.
Она слушала, кивала экрану, который её не видел, и снова говорила:
— «Двести четвёртый», доложите магнитные захваты… Убрали? Все три?.. А тросы?
Я стоял и смотрел, как эскадра, которая мгновение назад была одним спутанным клубком железа, медленно расплетается на две. Это, между прочим, редкое зрелище. Обычно такие клубки распутывают снаружи и другими инструментами.