Я бы хотел сказать, что испытал в этот момент досаду. Досаду я тоже испытал — где-то в третью очередь, потому что Валериан Николаевич задолжал мне лично, и долг этот я предпочитал взыскивать сам, а не получать по нему выплату от чужого андроида. Но первым пришло другое, и было оно неприлично похоже на облегчение. Мир, в котором есть Суровцев, устроен отвратительно. Мир, в котором Суровцева нет, я пока не пробовал и, судя по всему, не был готов.
По лицу Настасьи Николаевны читалось ровно противоположное, и читалось без усилий.
— Разрешаю повернуться, — сказала она.
Айк повернулся.
Лейтенант Завадовская в коридоре держала планшет на сгибе локтя и изучала потолок с тем особым выражением, которое во флоте означает «я предупреждала и больше не намерена».
— Лейтенант.
— Слушаю, господин контр-адмирал.
— Браслет у меня разрядился.
— Разумеется, господин контр-адмирал, — сказала она потолку. — Они часто разряжаются в медблоке.
До мостика нам было два уровня средней палубы и один подъёмник. Настасья Николаевна прошла это расстояние сама. Хромала она умело — так, как хромают люди, которым уже приходилось делать это на глазах у подчинённых: чуть медленнее общего шага, чтобы догоняющий не думал, будто догоняет.
У подъёмника я сделал последнюю попытку.
— Полтора часа. Цикл короткий, кость целая, вам просто соберут мышцу.
— И полтора часа мною будет распоряжаться человек, который только что лежал со мной в одной капсуле. Ну, уж нет.
— Это обидно.
— Это точно. — Она посмотрела на индикатор палубы. — Александр Иванович, я потеряла линкор. У меня в этой системе осталось имя и подпись. Подпись я поставлю стоя.
Подъёмник–эскалатор шёл вверх, и она добавила уже другим голосом, тише:
— Странно всё-таки.
— Что странно?
— Переговоры. У него нет ни одного козыря. Суровцев в мешке, мешок затянут, и затянули его мы. Вернее — вы. Люди в таком положении просят. Он не просит, он требует. — Настасья Николаевна чуть повернула голову. — Значит, у него есть что-то, чего мы не видим.
— Или он хочет, чтобы мы так думали.
— Валериан Николаевич не блефует, — сказала она. — Он торгует. Это разные профессии.
На мостике было людно и очень тихо. Пападакис прошёл к своему креслу, кивнул вахтенному, и семнадцать человек одновременно сделали вид, что чрезвычайно заняты приборами.
— Канал, — приказал я.
— Готов, господин контр-адмирал, — отозвалась Завадовская. — Они держат его открытым с самого запроса. Изображение будет, звук чистый.
Она не смотрела ни на меня, ни на Настасью Николаевну. Анфиса Сергеевна смотрела строго в свою консоль, и я подумал, что если во флоте когда-нибудь введут награду за выражение лица, лейтенант Завадовская получит её без конкурса.
Экран развернулся.
Валериан Николаевич сидел в кресле командующего, и по мостику за его спиной было видно, что там недавно горело. Китель на нём был чужой, с чужого плеча, на размер меньше, и он этого не скрывал — сидел прямо, положив руки на подлокотники, будто в кабинете.
— Двадцать одна минута, — сказал он вместо приветствия. — Александр Иванович, я знал, что вы человек неторопливый, но я полагал, что война на вас действует бодряще.
— У меня были дела.
— Неужели? Более важные?